Снежная ночь. У Бранденбургских ворот низко, по самому асфальту, как серпом режет снежный ветер. Тиргартен лежит в глубокой тени, похожий на море, на темную, вспухшую от ветра воду. У пустых тротуаров, как у пристаней, стоят вереницы автомобилей и блестят мокрыми огнями.

В половине шестого демонстрация коммунистической партии. На Унтер-ден-Линден идут безработные со своими инструментами, бренчащими в мешке за спиной, с опухшими от холода ушами, торчащими из-под шапок, с поднятым воротником пиджака и широкой голой прорехой на груди. Ветер свищет им в лицо. В темных переулках полиция отдирает от стен маленькие воззвания, в один день облепившие весь Берлин. В переулках бьют резиновыми палками, разгоняют шествия, и потом уносят из толпы полицейских чиновников с разбитыми лицами. В этот вьюжный вечер десять тысяч рабочих, заливших Лустгартен и Унтер-ден-Линден до Фридрихштрассе, встретили смехом броневой автомобиль, и полиция не осмелилась сделать ни одного выстрела по коммунистической демонстрации. В этот вечер мама Хильды штопает чулки у лампы, в тепле. Хильда кушает хлеб, намазанный салом, и когда очень сыта, то прополаскивает свое сытое брюшко водой.

– Хильда, – говорит мама, – спой нам «Интернационал»!

Хильда поет «Интернационал», потом про рождественское дерево, потом из избранного венка псалмов.

– Хильда, – говорит ее мама, – скажи нам, как хорошие дети поздравляют дедушку с днем его ангела?

Тетя Вильгельмина, жена безработного, завистливо кивает головой и расточает пригорелые похвалы.

– Хильда, – говорю я, – что бы ты хотела получить на рождество? Куклу, книжку с картинками, живого верблюда, как в Zoo?

– Ах, дядя, подари мне ливерную колбасу!

– Пустяки, – говорит Хильдина мама тете Вильгельмине, – я больше не верю ни в какие демонстрации. Нам нужно вооруженное восстание, настоящая революция, а не какие-то там шествия.

Тихонько поплевывает кофейник на плите, за окном бешеный ветер треплет ставни и воет, как дьявол.

– Нет, – говорит Хильдина мама и стучит вязальной спицей по белой клеенке. – Двенадцатый час пробил. Вы нас больше не выманите на улицу никакими звонкими фразами. Нам нужен решительный бой, а не демонстрация. Пять лет мы только и делаем, что ходим!

Тетя Вильгельмина нерешительно:

– Мой старик пошел. Боже мой, такая страшная зимняя ночь!

– Приходите на нашу серебряную свадьбу, Вильгельмина! Мы празднуем. Будет пирог с творогом и пирог с мясом, салат из яиц, холодного картофеля и яблок.

И кровяная колбаса, хотя бы мне пришлось продать машину.

– Ах, мутти, кровяная колбаса! А я получу?

– Все дорожает, жизнь становится невозможной. Все-таки вы сами немного виноваты, Вильгельмина. Все зависит от женщины. Если она заботлива, домовита и бережлива, хозяйство никогда не дойдет до полного упадка. Нужно беречь свои вещи, им нужен постоянный уход. Вот, например, этот шкафчик для посуды или этот диван. Им всем по двадцать пять лет. Но разве это видно? Нисколько. Стоит только стереть каждое утро пыль с полок, бережно обходиться с лакированными ножками, не садиться слишком часто на мягкую мебель.

– Мутти, сын тети Вильгельмины только что украл кусок сахара из нашей синей сахарницы!

– Главное, стойко переносить несчастья и не распускаться, никогда, ни в коем случае не продавать обстановку. Пока целы вещи, семья все-таки держится. Кроме того, не следует поддаваться на провокации правительства. Впредь до решительного боя никаких глупостей, вроде этих демонстраций. Побольше терпения, выдержки и сплоченности. Надо поддерживать друг друга. Вот, например, дядя Курт. Конечно, он был без работы более года, всей семье пришлось жить за городом, в летних беседках. Его бедная Минна два года хворала, пока наконец не умерла от рака. На их примере вы можете видеть, как все-таки много зависит от женщины. Ее хозяйство совершенно развалилось. Все, все пошло прахом. Ну, мы, родственники, конечно, сложились и устроили ей вполне приличное погребение. Мы, рабочие, должны помогать друг другу. Я одолжила бедняге старый цилиндр мужа. Дядя Франц позволил ему надеть свои парадные штаны и сюртук. По крайней мере, он мог вполне прилично пройти за гробом!