Слон просовывает свой хобот между прутьев решетки и несколько секунд голодными, умными глазами смотрит на нашу Хильду. Нет, не даст! Шелестя сухой кожей, побелевшей от старости, безнадежно мотнув ушами, умнейший уходит в глубину своей клетки. Сад пуст, холодно, звери голодают, как люди. Слон скоро умрет, это видно по ребрам, по слабому хоботу. Совсем готовый скелет, готовый звериный памятник, который сто лет простоит посреди музея, но пока еще ходит и немного ест сено. Памятник, не успевший издохнуть и до открытия завешенный шуршащими складками старой кожи. Хильда очень сперва испугана и закрывает глаза. Но, глядя, спрашивает: «Скажи, у него есть лицо?» Потом трогает холодный медный барьер и, чувствуя себя в совершенной безопасности, зная, что гора сидит в тюрьме:

Дядя, какой он сладенький! (Ist der doch süsse.)

Перед клеткой с обезьянами стоят русские эмигранты, предлагают старому, умному павиану пустые коробки из-под спичек, старые бумажки и окурки. Он глубоко возмущен; заслышав внутри павильона шум чьей-то семейной сцены, с человеческим любопытством прислушивается и затем бежит на скандал, стукнув дверцей и показав русским соотечественникам багрово-синюю часть своего тела.

– Хильда, идем скорее дальше, иначе мы опоздаем в кофейню! Ты видела этого зверя?

– Видела. А ты мне дашь кусок хлеба с маслом?

Хильда никогда не голодала. Ее отец – первоклассный квалифицированный рабочий; мать при помощи трикотажной машины изготовляет чулки, фуфайки и теплые перчатки. Это одна из редких рабочих семей, со стола которой не сходит мясная подливка, хлеб, картофель, сало и кофе. И так как вся планетная система домашних забот, все разговоры, хотения и страхи вращаются вокруг теплого «Stulie» (ломтя хлеба), густо намазанного белым, крепким маргарином, вокруг мешков с картофелем, спрятанных под диваном, вокруг пищи, развешанной и разложенной в каморке, то и Хильдина душа сложилась из толстеньких брызжущих салом сосисок; когда эта душа вырастет, у нее будет крепкий лоснящийся круп тяжеловоза и сырой, сытный запах пива.

Хильда не хочет смотреть на ибиса и вообще на скептических и длинноволосых египетских птиц, у которых в каждом изгибе серого пера весь стиль, вся условность повернутых в профиль тысячелетий. Ибис прогуливается с лысой головой и длинным носом умного старика, в пелерине и без панталон – так длинны и голы его ноги. Вдруг восторг, полнейшее восхищение: «Смотри, смотри, у него в хвосте перья, как на шляпе у тети Вильгельмины! Тетя Вильгельмина пришла сегодня утром к моей маме, чтобы даром напиться кофе. Люди теперь стали такие нахальные!»