Моё четвёртое утро в людусе. Сентябрьское солнце поднялось над стеной, и воздух уже густел от жары. Песок под моими ногами прогрелся — я чувствовал его жар подошвами. Тироны — пятеро, включая Дакса и меня — отрабатывали удары в своём ряду: у ближних к стене палусов. Ветераны работали у центральных столбов. Между этими рядами прохаживался старик.

Я упорно молотил мечом палус, уже помеченный моими свежими зарубками поверх старых чужих. Нанёс удар — выдох. Ещё удар на выдохе. И снова. Пот стекал по лбу и вискам, влажная от пота туника прилипла к спине. Рядом со мной дубасил мечом палус Дакс. Он наносил удары сосредоточенно. Каждый раз перед ударом двигал ногой, точно заново нащупывал опору.

Старик появился справа от меня. Подошёл бесшумно — я вновь не услышал звуки его шагов. Узнал о его появлении, только когда увидел на песке тень от его тела. Два дня назад он показал мне правильную стойку и поправил мой локоть перед очередным ударом. С того случая он за мной только наблюдал. Как и сейчас: он следил за моей тренировкой, но пока не вмешивался в неё.

Я нанёс очередную серию ударов. Затем ещё одну. Старик шагнул вперёд и прикоснулся к моей ноге — чуть сдвинул её с места. Я взглянул на его левую руку. Увидел, что на тыльной стороне его ладони тянулся белый шрам (от запястья до костяшек) — широкий, неровный, старый. Будто давний след от врезавшейся глубоко верёвки, превратившийся в полосу шрама.

Старик взял меня за плечо, слегка развернул мой корпус. Отступил. Замер в ожидании. Я снова ударил. Меч врезался в палус. Удар получился плотнее, резче. Отдача прошла по руке в плечо, через мышцы спины и будто бы заземлилась в песок у моих ног. Вибрация не задержалась в локте. Я ударил ещё раз — снова резко. Отдача повторила тот же путь.

Через десять ударов старик снова внёс в мои действия корректировку. Он прижал ладонь к моему локтю: опустил его ниже. Через двадцать ударов внёс третью. Ребром ладони он ударил по внутренней стороне моего бедра: чтобы я сделал стойку шире. Я послушно переставил ногу. Взглянул на исчерченное морщинами лицо. Старик мне кивнул — в первый раз за это утро — и снова пошёл между рядами.

Я ударил мечом по столбу. Между делом отметил: сегодня старик сделал три правки моих действий за тренировку. В прошлый раз (в первый тренировочный день) была только одна. Это хорошо или плохо?

Я посмотрел по сторонам. Темнокожий боец у соседнего палуса работал спокойно, мощно, с ритмом, который я пока не смог бы повторить. Старик не внёс корректировки в его действия. Лишь посмотрел на его действия пару секунд и двинулся дальше. Дакса старик даже не удостоил взглядом, будто того и не было у палуса. Ветеранам во втором ряду он раздал по одной коррекции каждому.

В мои же действия он внёс три правки. Хотя я работал хуже темнокожего; наносил удары слабее, чем те два ветерана; атаковал палус даже неувереннее Дакса. И всё-таки — получил три корректировки. Старик потратил на меня своё время. Не на Дакса, не на ветеранов — на меня. Я был настолько плох? Или он пометил меня вниманием, как перспективную заготовку?

Удар.

Ещё один.

К концу первого часа утренней тренировки мышцы предплечий налились тяжестью, пальцы с трудом сжимали рукоять.

На второй час тренировки старик разделил ветеранов на группы. Одних отправил к дальним палусам — там они работали со щитами, обшитыми кожей. У дальней стены двое ветеранов тренировались с сетью и трезубцем — ретиарии (раньше я видел такое оружие только на книжных иллюстрациях). Других старик поставил в пары: ветераны отрабатывали удары, контроль дистанции, ответы на атаки противника.

Тироны продолжали бить палусы. Я следил за парными работами краем глаза, пока молотил деревянным мечом столб. Бойцы двигались неспешно, будто бы лениво. Старик переходил от пары к паре, то и дело останавливался и давал указания. Я заметил, что по песку он двигался легко и уверенно. Увереннее, чем занимавшиеся сейчас в парах ветераны.

* * *

После полуденного перерыва старик вернулся к моему палусу. Я сидел на земле спиной к столбу, доедал кашу. Солнце замерло в зените. Тени стали короткими, почти исчезли. Я торопливо забросил в рот остатки каши, поставил миску на землю и взялся за меч. Старик выждал, пока я поднимусь с земли. Посмотрел на меня оценивающе. Потом он отвернулся к палусу.

Показал серию ударов воображаемым мечом. Три удара: справа-слева-справа. Переход — шаг вперёд с переносом веса на переднюю ногу. Добивающий удар сверху. Четыре движения, одно за другим, без пауз. Руки и ноги старика двигались, словно при замедленном воспроизведении видеозаписи. Я рассмотрел каждую фазу его атаки: замах, контакт с противником, возврат.

Старик бросил на меня выразительный взгляд и повторил серию. Те же движения, тот же ритм, та же замедленная скорость. В третий раз он провёл атаку чуть быстрее. Но я всё равно рассмотрел каждое его движение. Старик опустил воображаемый меч, повернулся ко мне. Указал на палус. Я кивнул и встал в стойку. Поднял деревянный меч к правому плечу.

Первый удар — справа. Он лёг нормально, рукоять лежала в ладони плотно. Второй удар… Я сразу почувствовал: рука пошла не туда. Левая рука рванулась вперёд раньше, чем я перехватил меч для обратного удара. Мышцы предплечья сократились раньше, чем я отдал команду. Я ударил вправо. Третий удар. Шаг. Добивание получилось с запозданием.

Старик чуть сощурился. Показал серию снова. Те же движения. Медленно. Повернулся, указал мне на палус. Кивнул. Я встал в стойку и ударил. Первый — справа. Получилось сносно. Второй удар… и снова левая рука дёрнулась вперёд. Мышцы левого предплечья напряглись раньше, чем мышцы на правом. Удар получился нечётким. Рукоять провернулась в мокрой ладони.

Старик замер. Три секунды он будто бы раздумывал: ни жеста, ни слова. Затем внимательно посмотрел на мои руки — на правую, стиснувшую рукоять меча, и на левую. Стучали деревянные мечи по палусам, скрипел под ногами бойцов песок. Старик заговорил: тихо, резко, глотая окончания — на германском наречии. Я понял каждое слово. Он сказал: «Ты бьёшь не той рукой».

Старик не дождался моего ответа. Он развернулся и пошёл между рядами. Я замер перед палусом с мечом в правой руке. Левая повисла вдоль тела — словно ненужная. Солнце припекало затылок. Во дворе грохотали удары. За стеной размеренно позвякивали в кузнице. Я посмотрел на левую руку. Сжал пальцы. Разжал. Отметил, что левой рукой я действовал увереннее, чем правой.

Я посмотрел по сторонам. Бойцы держали мечи в правой руке — все… кроме одного. У крайнего палуса — того, что был вкопан в землю чуть глубже остальных, — работал ветеран. Тёмные волосы: короткие, почти чёрные. Худощавый — суше и уже в плечах, чем Спикул; с длинными руками. Я не увидел на его лице ни единого шрама. За годы сражений на арене — и ни одной отметины на лице?

Я снова понаблюдал за его работой. Удар в две секунды. Каждый удар — точно в одну точку. Я посмотрел на палус Спикула. Его столб был исполосован зарубками по всей высоте: удары размашистые, рваные, тяжёлые — со всех сторон. Ветеран у крайнего палуса бил иначе: серия ударов в одно место. Спикул делал ставку на силу. Этот ветеран отрабатывал точность.

Левша завершил серию. Опустил меч, замер. Но не сошёл с места сразу, а пристально посмотрел на палус. Смотрел на него одну секунду, две, три.

Через три секунды ветеран ожил. Он будто выполнил некий ритуал, которым завершил схватку с воображаемым противником. Развернулся и пошёл через двор. Движения скупые, чёткие — ни одного лишнего жеста. Он повернул к дому: резко, быстро, уверенно. Я проводил его взглядом до двери. Левша перешагнул порог и исчез в доме. Стук ударов по столбам, скрип песка под ногами, звуки кузницы.

Я снова повернулся лицом к столбу и продолжил тренировку.

* * *

После ужина я вышел во двор. Свободное время у меня теперь было от ужина до темноты. В это время бойцы обычно сидели у стен, разговаривали вполголоса, пили воду у колодца. Охранники стояли у ворот и у входа в крыло с кухней. Они не вмешивались в наши дела. Вечер теперь единственное время, когда обитатели людуса дышали почти вольно.

Я сел на землю около стены, прислонился спиной к ещё не остывшим после дневного зноя камням. Вытянул ноги. Положил руки на колени: ладонями вверх. Посмотрел сперва на правую ладонь, затем на левую. Увидел на правой ладони побелевшие старые мозоли и содранную кожу (в некоторых местах рукоять меча стёрла кожу почти до мяса). Я шесть дней тренировал именно эту руку.

На левой руке тоже были мозоли, но только старые. Никакой содранной и натёртой кожи. Эта рука отдыхала, пока правая работала. И при этом — моя левая рука двигалась быстрее. Старик увидел то, что я пропустил. «Не той рукой», — сказал он. Я сжал левый кулак. Разжал. Сжал. Пальцы двигались резко.

Правая отвечала с задержкой — усталость?

«Или так было с самого начала?»

Решение нашёл не сразу. Сначала возникло ощущение того, что я сейчас рассматривал стоявшую передо мной задачу под неверным углом.

Потом я подумал: «Что, если ничего не менять?»

Сорок один год я прожил правшой. Ел, писал, чертил — всё это делал правой рукой. Праворукость стала въевшейся в мой разум привычкой. Но тело, в котором я оказался, принадлежало левше. Мышечная память тянула влево. Разум — вправо. Шесть дней я подавлял леворукость тела, тренировал «привычную» правую.

«А если сделаю иначе?» Если не бороться с навыками тела, а использовать их? Я тут же представил: правая рука показывала, что главный удар пойдёт справа. Стойка, замах. Противник видит во мне правшу. Привыкает. Ждёт продолжение праворукой серии ударов. А финишный удар придёт слева: оттуда, откуда его никто не ждал.

«Двурукий» боец. Правая рука — отвлекает. Левая — решает исход поединка. Задача для настоящего инженера. В ней присутствовала привычная для меня логика: использовать особенность конструкции, а не исправлять её. Мост с нестандартным пролётом — не ломать пролёт под стандарт, а подобрать под пролёт подходящую опору.

Двор почти опустел. Охранники у ворот разговаривали между собой, не обращая на меня внимания. Я встал, подошёл к стене и встал в боксёрскую стойку: правая нога впереди. Ударил правой рукой по воздуху. Потом левой. Отметил: левая быстрее. Снова ударил левой. Затем правой. Разница в скорости: доля секунды. Но я её почувствовал.

Попробовал серию: правой-левой-правой. Стойка не показалась мне «неправильной». Я усмехнулся и подумал: «Шесть дней ломал леворукость. А нужно было её использовать». Нужно было переложить меч в другую руку. Отрабатывать левой основные удары. Правой — только подготовительные, обманные, лёгкие.

Придётся переучить себя. Сорок один год привычки разума правши — это долго. Но навыки левши у тела уже были. Сколько понадобится времени, чтобы приучить к ним разум? Несколько недель? Месяц? Два месяца? Первый бой случится не завтра. Важно только не терять время, правильно тренироваться.

Я откинул голову к стене и закрыл глаза. Улыбнулся. Подумал: «Инженер нашёл решение. Осталось только выполнить».

* * *

— Арн.

Я открыл глаза. Увидел стоявшего надо мной Рудольфа. В руках тот держал глиняная кружка. Рудольф присел рядом со мной, прислонился к стене.

Протянул кружку, сказал:

— Вода. Пей.

Я почувствовал жажду. Поэтому принял его предложение. Вода в кружке была тёплая, со знакомым привкусом — из колодца. Рудольф выждал, пока я допью.

Двор пустел: бойцы ушли в дом. Небо над стеной поменяло цвет: рыжие оттенки сменялись на серые. Из-за стены доносилось пение флейта — в таверна на соседней улице уже началось веселье.

Рудольф заговорил. По-немецки — тихо, спокойно, будто продолжал разговор, который мы прервали ещё там, на дороге.

— Бранд сегодня стоял у твоего палуса. Долго. Я видел.

Бранд. Имя того старика — Бранд?

Я взглянул на Рудольфа.

— Бранд? — спросил я. — Кто он такой?

— Doctore. Главный тренер этого людуса. Бывший гладиатор. Дрался на арене лет двадцать, может, больше. Получил рудис — деревянный меч, символ свободы. Он здесь с того дня, когда Требоний открыл этот людус. Дольше всех.

— Откуда ты это знаешь?

— Охранники разговаривают, — сказал Рудольф. — Повар тоже разговаривает. Люди говорят при торговце то, что не скажут при хозяине. Торговец для них — будто мебель. Мебель не слушает. И не проболтается. Они так думают.

Он чуть усмехнулся. Первый раз я увидел у Рудольфа на лице выражение, похожее на гордость.

— Бранд из северян, — добавил Рудольф. — Поэтому говорит на нашем языке. Выучил за годы и другие языки: тренировал германцев, фракийцев, галлов. С каждым говорит на его языке. Слов знает немного, но достаточно.

Рудольф повернул голову и посмотрел мне в глаза.

— Что он от тебя хотел?

— Поправил мою стойку, — сказал я. — Три раза за сегодняшнюю тренировку.

Рудольф подождал.

Пауза затянулась секунд на пять.

Я посмотрел на двор — больше не безлюдный. Двое бойцов появились из дома и уселись у дальней стены, разговаривали вполголоса. Появился во дворе и темнокожий — тот, с несимметричными руками. Он подошёл к колодцу, зачерпнул из ведра ковш воды.

— Видишь его?

Рудольф кивнул в сторону темнокожего.

— Это Нумид. Нумидиец — из Северной Африки. Он здесь уже почти год. Тренируется всегда один. Ест тоже один. Ни с кем не разговаривает.

— Откуда ты знаешь его имя?

— Спросил у повара. Повар много чего знают.

Рудольф потёр ноготь.

— Я семь лет возил товар по Via Campana. Знал людусы снаружи, как клиент. Знаю, как устроена система. Первые три месяца — самые трудные. Те, кто проходит эти три месяца, обычно доживают до арены. Те, кто разговаривает меньше, чем слушает, — выживают чаще.

Я усмехнулся.

Спросил:

— А сам ты, Рудольф? Тоже слушаешь больше, чем говоришь?

Рудольф улыбнулся.

— Я — другое. Я не боец. Я бываю и по ту сторону.

Он указал на ворота.

Выдержал паузу.

— Арн, есть и ещё кое-что, что тебе стоило бы…

Рудольф замолчал. Посреди фразы — будто подошёл к некому краю, взглянул вниз… и отступил. Я заметил: его большой палец замер на ногте указательного. Рудольф словно решал: продолжить рассказ или нет.

— Ладно, — сказал он. — Это пока неважно. У тебя сейчас одна задача: дожить до первого боя и победить в нём.

Я посмотрел на Рудольфа. Отметил: взгляд у него спокойный. Его глаза смотрели на меня внимательно и будто бы задумчиво. О прерванном на полуслове рассказе он точно уже позабыл.

Я кивнул.

Рудольф встал, отряхнул тунику. Посмотрел на меня сверху вниз.

— Тренируйся, Арн, — сказал он. — Всё остальное — потом.

Рудольф развернулся и пошёл к воротам. Охранник пропустил его — Рудольф жил в другом крыле. Вольный агент.

Я посмотрел ему вслед.

Флейта за стеной замолчала. Небо над Капуей уже стало тёмно-серым.

* * *

В камере я встретил Дакса. Тот сидел на тюфяке и перематывал обмотку на запястье: тонкую полоску ткани, стёртую местами до толщины отдельных нитей. Когда я вошёл — Дакс поднял глаза. Кивнул. Снова опустил взгляд.

Я уселся на свой тюфяк.

Охранник задвинул засов. Привычный звук: брус чиркнул по пазам.

— Aqua? — спросил Дакс.

Не поднял голову. Но указал рукой на стоявший у стены ковш.

Я взял ковш, сделал глоток.

Ответил:

— Gratias.

Не уверен, что правильно произнёс это слово. Услышал его вчера: один из ветеранов сказал так повару у котла. «Спасибо» — контекст я понял.

Дакс чуть кивнул. Лёг. Тут же повернулся лицом к стене. Прижал к груди кулак со шнурком.

Я тоже улёгся. Отметил, что серая полоска окна потускнела. Прислушался: за стеной шумела Капуя — скрипели колёса повозок, голосили торговцы, смеялись прохожие. Город засыпал позже, чем людус.

Мышцы привычно постанывали. Это была тупая боль, к которой я уже почти адаптировался: усталость после тренировки. Знакомое чувство — такое со мной случалось и раньше: на боксе.

Дакс задышал ровнее. Уснул? Шнурок в его руке уже не скрипел.

Я закрыл глаза. Считал вдохи.

Один. Два. Три.

Ворота людуса — уже заперты. Четыре. Охранник сделал пять шагов по двору — потом повернул обратно. Пять. Треск насекомых за окном. Шесть. Тридцать лет до свободы… или меньше? Семь.

Правая рука слабее. Восемь. Левая работает лучше правой, но неуверенно. Девять. Старик меня заметил. Десять. Флейта замолчала. Одиннадцать.

Двенадцать.

Я сжал левый кулак, разжал. Пальцы слушались.

«Завтра начну тренировать левую».