После завтрака я вслед за другими бойцами вышел во двор. Солнце уже поднялось над стеной на ладонь. Песок под ногами был холодный — не прогрелся. Я подошёл ко входу в своё крыло и остановился. Задумался. Вчера меня водил охранник: от двери к двери, от комнаты к комнате. Сейчас охранник стоял у ворот со скрещёнными руками и на меня не смотрел. Второй охранник сидел на скамье у крыла с кухней. Бойцы тренировались. Я бездельничал.

Старик появился справа — неожиданно: я не услышал его шагов. Невысокий, жилистый. На вид ему было лет шестьдесят — не старый, на мой взгляд. Но рядом с молодыми бойцами он выглядел именно стариком. Его коротко остриженные седые волосы блестели на солнце, лицо расчерчено глубокими морщинами.

Старик остановился в двух шагах от меня. Осмотрел меня с ног до головы. Так мастер смотрит на заготовку: на материал, с которым ему предстояло поработать. Протянул мне деревянный меч. Тяжёлый. Моя рука просела под весом тренировочного оружия. Я взглянул на меч. Грубо обработанная древесина, рукоять обмотана кожей, потемневшей от чужих ладоней.

Я взвесил меч в руке. Тренировочный перегруз: логика та же, что и в боксёрских утяжелителях. Кравцов, мой тренер, обычно тоже давал утяжелённые перчатки — новичкам, в первый год тренировок.

Старик пошёл к крайнему свободному палусу. Я пошёл за ним (с деревянным мечом в руке). Старик остановился перед столбом, принял стойку — левая нога впереди, правая рука у плеча — и обозначил удар пустой рукой. Одно движение, скупое и точное. Он посмотрел на меня и указал на палус. Я встал перед столбом, расставил ноги. Поднял меч к плечу — к правому, как он показал. Ударил.

Меч врезался в столб. Удар пришёлся криво — рукоять провернулась в моей ладони, и отдача прошла по руке от запястья до локтя. Я стиснул зубы, снова перехватил рукоять. Ударил по палусу: уже увереннее, но рукоять меча всё равно пока ёрзала. Мои ладони были в старых мозолях (от топора или от копья?). Рукоять меча ложилась на них «неправильно»: натирала кожу в других местах, между старыми мозолями.

Третий удар. Кожу на правой ладони будто обожгло огнём — это лопнула свежая мозоль. Я стиснул челюсти, скрипнул зубами.

Ударил.

Отдача.

Снова удар.

Старик стоял у меня за спиной, наблюдал. Я чувствовал его взгляд на своём затылке. Седьмой удар. Восьмой. Перед девятым ударом старик шагнул вперёд и прикоснулся к моему локтю: повернул его под другим углом. Сделал только одно движение. Затем он убрал руку и отошёл.

Я ударил. На этот раз точнее. Почти не ощутил отдачу. Обернулся — старика уже не было рядом. Он ушёл к другому палусу, к другому бойцу. Я остался перед столбом в одиночестве.

Сжал рукоять. Снова ударил. И ещё. Нахмурился. Потому что ритм ударов явно не складывался. Я чувствовал, что удары шли неровно, с разной силой, под разными углами. Не так, как у других. Вокруг меня деревянные мечи стучали по столбам ровно и уверенно. Палусы стойко принимали удары. Бойцы дышали в такт движениям, работали уверенно и сосредоточенно.

Песок скрипел под их ногами. За стеной звенела кузница. Два ритма, и оба не мои. Я сейчас был худшим бойцом во дворе. Хотя мышцы слушались, руки двигались быстро. Но между намерением и ударом вклинивалась пауза — доля секунды, в которую разум перехватывал управление и вносил поправку. Каждая поправка делала движения только хуже. Привычка думать перед действием сейчас только мешала моим рукам.

Я сделал паузу, опустил меч, огляделся.

Рядом со мной (у соседнего палуса) работал темнокожий боец — молодой, сухощавый, жилистый. Я проследил за его действиями. Отметил: его правая рука двигалась заметно быстрее левой. Удар правой — резкий, точный, перехват — и левая рука выходила с задержкой в долю секунды. Несимметричность. Темнокожий боец закончил серию и посмотрел на меня. Без особого интереса. Тут же отвернулся, продолжил тренировку.

У крайнего палуса (того, что стоял ниже остальных и был вкопан глубже других) работал ветеран. Он бил мощною. Наносил удар в две секунды. Тогда как другие стучали по столбу каждую секунду. Каждый его удар ложился в одну точку. Дерево в месте контакта посветлело — сотни ударов обнажили свежую древесину под потемневшей коркой. Ветеран завершил очередную серию, опустил меч и замер. Он постоял неподвижно секунду, две, три. Будто выполнял ритуал.

Резко развернулся и пошёл к дому.

Я продолжил тренировку.

* * *

Ладони горели. Я отпустил меч, поставил его на землю, прислонил к столбу. С трудом разогнул пальцы.

Пошёл к колодцу.

Ведро стояло на краю каменного сруба, деревянное, отполированное по краям руками. Я опустил его в колодец. Взглянул на выложенную камнем яму с тёмной водой — та находилась рядом с колодцем. У края ямы заметил крупную рыбу. Она замерла на месте, будто тоже устала после работы у палуса. Я усмехнулся. Поставил наполненное водой ведро на каменный край колодца.

Снова огляделся. Мазнул взглядом по деревянной скамье, по утрамбованной множеством ног земле. Нашёл деревянный ковш. Я зачерпнул воды и сделал три больших жадных глотка. Вода холодная, с привкусом камня. Первая нормальная вода за два дня: свежая, не тёплая. Я пил долго. Вода стекала по подбородку на тунику. Одежда на солнце высохнет быстро.

Я вздохнул, вернул ковш на скамью. Посмотрел вниз. Ведро было заполнено почти до краёв (выпил я относительно немного). На поверхность воды сбоку светило солнце. На тёмной зеркальной поверхности я увидел… лицо.

Чужое.

Узкий подбородок, скулы резче, чем привычно. Волосы светло-русые, спутанные, падали на лоб. Нос прямой, тонкий. Чётко очерченные брови. У Виктора Савельева глаза были карими — из ведра на меня смотрели светлые.

Я наклонился. Присмотрелся. Разглядел шрам на правом виске — тонкий, белый, старый. Ещё тогда, в трюме, в первую ночь, я нащупал его пальцами. Теперь увидел его в отражении.

Молодой мужчина. Из воды на меня смотрел мужчина лет двадцати. Лицо без морщин, кожа обветренная, загорелая — лицо человека, который много времени проводил на воздухе и не знал ни кабинета, ни бессонницы.

Уже четыре дня моё сознание находилось в этом теле. Я трогал руки, щупал мышцы, натыкался на шрамы. Знал, что тело молодое. Но лицо увидел только сейчас. Ветер всколыхнул поверхность воды. Чуть исказил отражение… моё.

Я выпрямился и отвернулся от ведра.

Вздохнул, тряхнул головой.

Вернулся к палусу, подобрал меч.

* * *

К полудню воздух загустел от жары, пот заливал мне глаза, туника прилипла к спине. Тени сжались до чёрных пятен под ногами. Тренировка остановилась. Бойцы уходили в тень. Отдых.

Мне принесли миску с кашей и кусок хлеба прямо к палусу. Я ел, сидя на земле, прислонившись спиной к столбу. Под солнечными лучами. Ладони пульсировали от боли. Ел и размышлял.

Выстраивал в уме план дальнейшей тренировки.

Всё больше понимал, что нуждаюсь в помощи тренера.

* * *

После обеденного перерыва я бил по столбу заметно лучше: три удара подряд легли в одну точку. Я не понял, что именно изменил.

Может быть… перестал думать?

На четвёртом ударе я вернулся к мыслям — и ритм сбился. Я снова наносил удары. Ещё и ещё.

Тень от столба снова становилась длиннее.

* * *

Требоний появился после полудня. Он вышел из крыла с камерами, прошёл через двор. Охранник следовал на полшага позади него. Требоний остановился передо мной. Я выпрямился, опустил меч.

Требоний взглянул на меня так же, как и тогда, на аукционе: будто прикинул мою стоимость и срок окупаемости. Я выпрямил спину, расправил плечи. Ладони горели в местах лопнувших мозолей.

Я сжал рукоять крепче — руки не дрожали.

Требоний произнёс одно слово. На латыни. Незнакомое. Охранник кивнул. Требоний развернулся и ушёл. Спокойно, будто на смотре перед строем. Пошёл к другим бойцам.

* * *

К вечеру стало прохладнее. Тренировка закончилась, и двор пустел: бойцы уходили в дом — спешили к ужину, к воде, к тюфякам. Песок уже не обжигал босые ноги. Тени палусов расчертили двор длинными прямыми линиями.

Я подошёл к колодцу, полил водой ладони. Кожа на правой лопнула в двух местах — два белых разрыва, из которых сочилась сукровица. Я согнул пальцы, разогнул. Работают. Значит, завтра удержу рукоять меча.

Услышал звуки шагов: заскрипел песок у меня за спиной — приближавшийся ко мне человек не скрывался. Я обернулся. Увидел знакомое лицо. Мужчина со шрамом, идущим от уха до подбородка. Светлые волосы, рубленое лицо, широкие плечи. Тот самый, с которым я бодался взглядами вчера во время ужина.

Вблизи он оказался крупнее, чем выглядел тогда, за столом: толстая шея, мощные руки, предплечья исчерчены тёмными венами. Шрам на лице — старый, грубо сросшийся, выделялся светлой полосой на загорелой коже. Он разделял щёку светловолосого мужчины на две неравные части.

Мужчина подошёл к колодцу и встал рядом со мной, плечом к плечу. Он зачерпнул ковшом воду из ведра. Пил медленно, не глядя на меня. Каждый глоток делал спокойно и неторопливо. Светловолосый фыркнул, поставил ковш на край сруба. Вытер губы тыльной стороной ладони.

Я почувствовал тепло его тела. Светловолосый застыл. Его правое плечо, будто бы невзначай, прижалось к моему левому плечу. Надавило на него: сперва едва заметно. Но давление на моё плечо нарастало с каждой секундой.

Я почувствовал, как мои ноги поехали по песку. Светловолосый сдвинул меня на сантиметр, ещё на один… Он весил больше меня килограммов на пятнадцать, если не на все двадцать. Всем своим весом светловолосый навалился на моё плечо. Сдвигал меня в сторону — упорно и уверенно.

Я понял в первую же секунду: это проверка. Светловолосый проверял меня на вшивость. Отступлю — покажу себя слабаком, проиграю. Толкну в ответ — стану виновником конфликта… и тоже потерплю поражение. Я упёрся левой ногой в землю, перенёс вес тела на носок, стиснул челюсти.

Давление на плечо не прекращалось. Мышцы на спине и ногах напряглись. Я почувствовал: стопа снова поехала. Я вдавил в песок пятку, нашёл опору. Удержался на месте. Дышал ровно, через нос, считал выдохи. Смотрел прямо перед собой: на стену двора, на песок под ногами, на тень от колодца.

Прошла секунда, две, три.

Я удержался на месте.

Светловолосый увеличил давление.

Я вновь сдвинулся — на сантиметр, не больше. Но тут же замер. Пяткой упёрся в землю.

Четыре. Пять. Шесть.

Мышцы на спине и на ногах гудели. Я сжал в кулаки влажные от воды и от сукровицы ладони. Его дыхание стало тяжёлым, но осталось ровным. Семь. Восемь.

Девять.

Давление ушло: резко, в один момент. Плечо светловолосого отодвинулось, и воздух хлынул в промежуток между нашими телами — свежий вечерний воздух. Я удержался на месте — не качнулся ему вслед, не повернул в его сторону лицо.

Светловолосый боец с приметным шрамом неспешно пошёл к крылу с камерами. Шагал спокойный, словно прогуливался. Его широкая спина удалялась через двор — я проследил за ней краем глаза.

Разжал кулаки. Пальцы дрожали — мелко, едва заметно. Адреналин. Я сжал кулаки снова и подождал, пока дрожь уйдёт. Три секунды. Пять. Ушла. Быстрее, чем я ожидал. Я ухмыльнулся и вдохнул полной грудью.

Теперь уже открыто огляделся.

Заметил: слева от меня у палуса, стоял темнокожий боец. Смотрел на меня. Взгляд спокойный, изучающий. Я сообразил, что темнокожий стоял там давно. С «самого начала». Мы посмотрели друг другу в глаза.

Секунда. Две.

Темнокожий отвернулся, закинул деревянный меч на плечо и пошёл к крылу, где находилась кухня.

Я остался у колодца один. Посмотрел на палусы. Сам себе пообещал, что завтра я выйду на тренировку пораньше.

* * *

Вечером я увидел толкавшего меня в плечо бойца во время ужина. Боец со шрамом сидел на своём месте у стены. Ел он неспешно, на меня во время ужина ни разу не взглянул. Пару раз к нему обращались другие ветераны. Произносили незнакомое мне слово. На которое светловолосый откликался. Уже на выходе из столовой его окликнул охранник. Он произнёс то же слово, которое я слышал от бойцов. Я решил, что это имя светловолосого: Спикул.

В камере я обнаружил Дакса. Тот уже лежал лицом к стене. На моё возвращение он не отреагировал. Словно и не заметил меня. Охранник задвинул засов. Я улёгся на тюфяк, прислушался. Город за стеной жил своей жизнью: громыхали по камням колёса, перекликались человеческие голоса, со стороны таверны доносились звуки флейты и бубна — там веселились люди. В десяти метрах от моего окна была свобода. Между мной и ней — каменная стена и засов на двери.

Я закрыл глаза. Подумал о том, что ещё неделю назад я жил в мире, где из крана текла горячая вода, новости приходили на смартфон, а свет включался нажатием кнопки. Там были будильник, кофе, телефон, машина, офис. Я принимал шестьдесят решений до обеда: каким будет мост, какой использую раствор, какой получу допуск. Вечером меня ждали бутылка рома с колой и сериал о работе российской полиции. А утром всё по новой: будильник, кофе, офис…

Здесь, в этом новом для меня мире я принимал гораздо меньше решений. Когда я проснусь, решали охранники. Чем позавтракаю (и будет ли у меня вообще завтрак) — тоже решал не я. В этой новой жизни я пока принял лишь одно решение, важное: нужно ли жить дальше. Такое решение было необходимо. Потому что нынешняя жизнь сильно отличалась от прежней. Вряд ли я теперь досмотрю тот сериал о полицейских. И точно не прочту новости на экране смартфона.

Инженер Савельев раньше выполнял множество задач ежедневно. Здесь задача у меня пока была одна: тренировки. Столб. Деревянный меч. Правильный удар. Снова и снова. С перерывами на еду и сон. Утром меня ждала каша и тренировка у столба. А впереди маячила перспектива прославиться: не в качестве российского инженера — на гладиаторской арене. Я представил шум многоголосой толпы и множество взглядов, которые скрестились на моём лице. Вздохнул.

Шнурок в кулаке Дакса снова скрипнул.

* * *

На следующее утро я вышел к палусу до завтрака (охранник открыл дверь в нашу камеру на рассвете). Окинул взглядом безлюдный двор. Вдохнул запахи прятавшейся за стенами Капуи и витавшие на территории людуса ароматы. Отметил, что песок ещё холодный: солнце пока не поднялось над стеной.

Я взял деревянный меч. Сегодня он лёг в руку уже будто бы привычно. Только побаливали не зажившие после вчерашней тренировки раны на ладонях. Первый удар я нанёс неохотно. Бил мечом по столбу в одиночестве. Отстукивал ровный ритм. Двигался увереннее, потому что мозг ещё дремал и не препятствовал работе тела.

Дальше мой новый день покатился по уже разведанному пути: алтарь, каша, снова палус, вновь каша, камера, сон. С соседом по камере я пока почти не общался. Лишь выяснил, что доступным мне вариантом немецкого языка тот не владел: мои вопросы он не понял, как и я не понял его ответы.

За стеной звенела кузница: утром и после полудня. Я привык: этот звон вписался в ритм моего дня. Запах хлеба из пекарни перебивал запах ячменной каши — каждое утро. По вечерам тянуло дымом из таверн, пахло жареным мясом и дешёвым вином. Капуя ела, пила и веселилась в десяти шагах от людей, запертых за каменной стеной.

На стройке в Нефтеюганске душ ломался раз в неделю — и бригада рабочих устраивала бунт. Здесь, в людусе, горячего душа не было в принципе. Мы мылись у колодца: холодной водой, с привкусом камня. После первого опрокинутого на тело ведра мои зубы стучали, точно изображали барабанную дробь. После пятого — к помывке холодной водой я почти привык.

На моих ладонях (там, где рукоять меча тёрла голую кожу между старыми мозолями) то и дело набухли и лопались водянистые волдыри. Кожа под ними саднила при каждом ударе. Я прикинул, что пройдут недели, пока обзаведусь «нужными» мозолями. Пока перематывал ладони полосками ткани, которые нашёл у своего тюфяка. Их мне подарил сосед по камере, Дакс.

Три дня тренировок. Удары стали увереннее и точнее. До мастерских ударом мне было ещё далеко: за три дня подобные навыки не отработаешь. Пока я лишь находил общий язык со своим нынешним телом. Разум по-прежнему скорее мешал, нежели помогал. Я научился отключать его — пока ненадолго: на три-четыре удара подряд. На пятом или шестом ударе он снова «помогал».

Тренировками у палуса я не ограничился. Взялся и за латынь (пусть и не очень активно): за два дня я выучил семь слов. Surge — встань. Sede — сядь. Aqua — вода. Panis — хлеб. Dextra — правая. Sinistra — левая. Tace — молчи. Последнее слово я слышал чаще других, хотя чаще всего оно относилось не ко мне (лишнюю разговорчивость в людусе не приветствовали, особенно в столовой).

Спикул ко мне больше не подходил. Словно уже выяснил обо мне всё, что его интересовало. Во время ужина светловолосый сидел у стены; неспешно ел, не глядя в мою сторону. Рудольфа я за эти два дня видел дважды: тот мелькал у ворот — шёл рядом с охранником. Рудольф оба раза меня замечал — поприветствовал меня наклоном головы. Я кивнул ему в ответ.

Лекарь мелькнула перед моими глазами только однажды: пересекала двор, остановилась у стены, обработала ссадину на плече одного из ветеранов. Сделала она это быстро, деловито: промыла рану, наложила на неё повязку, ушла. Во время процедуры её подопечный даже не прервал разговора с соседом, словно давно уже привык к подобным процедурам.