Утром во дворе все обитатели людуса встали полукругом у алтаря. Тридцать с лишним человек молчали. От плиты тянуло старой копотью. Впереди стояли ветераны, за ними тироны; все смотрели на выемку в камне.
Кувшин держал сам Требоний; охранник, который лил вино на алтарь каждое утро, замер за его плечом и сцепил руки за спиной.
Требоний плеснул на плиту. Тёмная струйка сбежала по камню и собралась в выемке. Требоний сказал несколько слов на латыни, опустив глаза. Строй рядом со мной переминался с ноги на ногу и сопел.
В столовой ели быстро. Я протянул миску к котлу, повар зачерпнул кашу и подержал черпак над миской, пока с него стекало. Я взял хлеб и вернулся к столу. Миска грела ладони.
Ложки стучали о глину чаще обычного. Хлеб был вчерашний, корка царапнула нёбо. Я проглотил три ложки каши, четвёртую стряхнул обратно в миску и встал. Одёрнул тунику.
За соседним столом торопливо дожёвывал свою кашу Дакс: работал челюстями, уткнувшись в миску, и не выпускал хлеб из руки. Рядом с ним сидел южанин. К каше он так и не притронулся — грыз ноготь на большом пальце, и ноги у него под скамьёй вздрагивали.
Во дворе бойцы людуса разделились на две группы. Одни потянулись к воротам, другие остались у столбов.
У ворот уже стояла повозка. Два раба под присмотром оружейника укладывали в неё железо. От повозки тянуло железом и старым маслом. Рабы уложили поножи одну к одной, шлемы повернули гребнями внутрь. Мелькнула кромка большого щита, и её тут же накрыли мешковиной. В связке глухо звякнуло железо. На оси повозки блестел свежий жир: раб провернул колесо — оно прокрутилось без визга.
Оружейник подсчитывал вооружение: дотрагивался до каждой вещи и загибал пальцы на руке.
Я шагнул к повозке и остановился. Мелькнула мысль: забудут сику — драться будет нечем, и бой не состоится. Дурацкая мысль. Я отошёл на два шага от повозки и разжал кулаки: на ладонях остались вмятины от ногтей.
Я оглядел двор. Нумид стоял у своего столба, опустив деревянный меч, и смотрел, как загружали повозку. Ворон тренировался: удар — шаг назад — удар. Я насчитал шесть ударов, все пришли с одной стороны, легли в одну зарубку.
Последним из дома появился Бранд. Он прошёл вдоль строя и пересчитал нас, шевеля губами, а после черкнул стилем по восковой табличке.
— Ad portas, — сказал он.
«К воротам» — это выражение я уже слышал.
Мы двинулись к воротам.
Охранники развели створки, петли взвизгнули. Бранд шагнул со двора первым, за ним попарно потянулись ветераны. Следом покатилась повозка — мулы тянули её медленно, оружейник шёл рядом и прижимал ладонь к борту. Я пристроился рядом с южанином позади повозки.
За воротами дорожная пыль сразу же осела мне на щиколотки. Колонна шла шумно: на всю улицу шаркали сандалии, топали ноги, цокали копыта мулов. Молчали.
Ставни в домах были закрыты, у стены с вечера осталась прислонённая лестница. На перекрёстке мальчишка гнал прутом двух коз, он прижался вместе с ними к стене, пропустил нас. Над крышами уже светлело.
Я вспомнил. Так же молчали и пассажиры автобуса, который вёз меня на первые соревнования по боксу. Раннее утро, запотевшее стекло. Сумка с перчатками стояла у меня на коленях, ремень от неё я намотал на кулак. Впереди сидели наши, четверо, и все смотрели в окна. Первые «настоящие» соревнования.
Над головой хлопнули ставни.
Я моргнул — отогнал воспоминания.
Улица пошла под уклон. Оружейник с рабом придержали повозку за борт, колонна сбилась плотнее.
Я обернулся, увидел Хлою. В прошлый раз, когда бойцов водили на арену, она осталась в людусе. Сегодня пошла с нами.
Я невольно представил, как сейчас там, во дворе бойцы расходились к своим столбам. Дакс, наверное, уже бил по палусу жердью (копьё ему не выдали) — по двору разносились звуки: бум, бум, бум.
Бой Дакса состоится завтра.
Мой — уже через несколько часов.
Народ шёл к амфитеатру отовсюду — из переулков, из подворотен, от рынка, — и наша колонна увязла в этом потоке, как телега в грязи. Охранник впереди толкался локтями. Перед нами расступались заранее, шагов за пять. Толпа смыкалась за нашими спинами, будто вода позади корабля. Мужчина с двумя жердями на плече протолкался мимо, едва не задел жердью мою макушку (я вовремя уклонился) и даже не обернулся.
Шум арены я услышал раньше, чем увидел толпу. Он не смолкал ни на секунду — только менял тональность: то становился глуше, то усиливался. В прошлый раз я задирал голову и разглядывал кладку на стенах. Сегодня архитектура меня не интересовала. Я смотрел под ноги: на пятки идущего впереди ветерана (чтобы не распластаться на дороге). Выдерживать дистанцию в такой толпе — задача не из лёгких.
Бранд поднял руку. Впереди меня ветераны сбились с шага, и я сбавил темп вместе со всеми. Остановились. Охранник с оружейником взялись за телегу. Щиты они снимали охапками, по три и по четыре разом, шлемы брали за ремешки, поднимали гроздьями. Оружейник выкладывал нашу амуницию на расстеленную у стены тряпку и после каждой переложенной из телеги охапки проводил палочкой по восковой дощечке.
К повозке подошёл человек в нарядной тунике. Здороваться он не стал — взял с тряпки клинок и повёл по его лезвию большим пальцем от рукояти к острию. Положил обратно. Взял второй. Третий он отложил в сторону (перед этим он стукнул по нему ногтем и подержал его у уха). Я шагнул ближе и взглянул на отложенный клинок (не «моя» сика) — ничего примечательного в нём не заметил.
Человек в нарядной тунике сказал Бранду несколько слов на латыни. Бранд кивнул. Оружейник унёс отложенный клинок к повозке и принёс взамен другой.
Спикул перехватил мой взгляд.
— Editoris homo, — сказал он, провёл большим пальцем по воздуху и покачал головой.
Из всей фразы я понял только одно слово: homo. Человек.
Охранник махнул рукой, и наша колонна свернула к боковому входу в амфитеатр.
С жары я шагнул в тень, и пот на спине сразу же стал холодным. После яркого солнечного света, здесь, в тоннеле, мои глаза словно ослепли. Первые шаги я сделал, ориентируясь на шуршание чужих подошв. Стены вокруг себя рассмотрел только кода прошёл с десяток метров.
Коридор оказался узким: двое в доспехах разминулись бы здесь разве что боком. Свет падал с дальнего конца: оттуда, где проход выходил на песок. Ещё две полосы света легли поперёк пола — они пробивались сверху, из щелей между плитами лестницы. В освещенном этими полосами пространстве кружила пыль.
Подошвы вытоптали здесь пол до блеска. Строители продолбили посередине пола ложбину глубиной в палец — для стока воды. Стены оказались холодными, словно в подземном бункере. В воздухе витал коктейль из запахов пыли, плесени и гнили (словно неподалеку лежало протухшее мясо).
Ветераны остановились. Расселись вдоль стены на скамью. Один привалился затылком к камню и прикрыл глаза. Другой вынул из кармана лепёшку — отщипывал от неё по кусочку, совал их в рот и стряхивал крошки с колен. Третий вытряхивал песок из сандалии, стучал ею об пол, надевал, снимал и вытряхивал снова.
Я тоже присел. Посмотрел, как оружейник разложил железо вдоль стены: щиты рядком, шлемы, клинки на тряпке. Хлоя заняла место слева от меня. Сумку она раскрыла и поставила на скамью, рядом выставила два ведра — с водой и пустое. Время от времени она поднимала голову и посматривала в сторону арены.
Бранд прошёл коридор насквозь и встал в устье прохода. К нам он повернулся спиной. Я услышал: за правой стеной поволокли по камню железо, переговаривались. Голоса оттуда звучали глухо, слов я не различил. Один раз там засмеялись — двое или трое сразу, но смех тут же оборвался, словно по приказу.
Камень у входа потемнел от влаги: пол там окатили недавно водой, она ещё бежала по ложбине. Из бокового прохода потянуло запахами соломы, навоза и мокрой шерсти. Оттуда донёсся рык — глухой. Следом — визг, тонкий, почти щенячий. За стеной чиркнули по камню когти, по полу поволокли цепь — она звякнула о порог.
Я повернул голову к проходу.
Спикул это заметил.
— Venatio, — сказал он.
Ткнул пальцем в проход, повёл палец к выходу на песок и снова указал им на нас.
— Ante nos.
Слов я не разобрал, но жест Спикула сказал больше слов: сперва туда выходят они, после — мы.
Шум с трибун шёл в коридор через свод. Камень гасил высокие звуки, поэтому до нас добирался только гул. Он создавал вибрацию, от которой дрожали подошвы, и дрожь отдавалась в костях. Камень сливал звуки в общий шум. Но ближе ко входу на арену всё менялось: там раздавались и свисты, и отдельные голоса — я передвинулся на два шага ближе к проёму и услышал эту разницу.
Наверху ударила труба — протяжный звук. Гул стих. Зазвучал голос. Человек говорил нараспев, с растягиванием концовок слов. Говорил он долго, мнут пять. Дважды толпа отвечала ему хором, в два слова, и оба раза камень пола отдавал этот ответ толпы вибрацией мне в пятки.
Я поднял глаза к своду, затем перевёл взгляд на Спикула.
— Editor, — сказал Спикул. — Vinum. Iovi.
Я понял только слово «вино».
Голос наверху смолк.
По камню ударило дерево. Следом раздался звук льющейся жидкости.
И стало тихо.
Тишина держалась примерно десять секунд.
Затем заполненная людьми чаша амфитеатра взревела будто бы единым голосом — этот звук придавил сверху так, что я упёрся затылком в стену.
Спикул стукнул костяшкой пальца себе в грудь и отвернулся.
Труба зазвучала снова.
Заговорил другой голос — размеренно, с затянутыми паузами между фразами. После каждой паузы трибуны отзывались: то жиденько, то в полную силу. Я вылавливал из речи человека знакомые числа: duo, quinque, decem. Между числами наверху случалась возня: будто там разом вставали и садились зрители, и их подошвы шаркали по камню над нашими головами.
На середине речи (мне показалось — зачитывали список) голос человека сорвался. Будто человек заторопился: он зачастил, фразы стали вдвое короче.
Трибуны ответили ему смехом.
Похожий смех катился по чаше амфитеатра в прошлый раз, когда по песку носились двое ряженых: толстый тогда гнал по арене тощего плетью, а тощий взвизгивал и удирал, вскидывая колени.
Спикул повёл углом рта.
Смех оборвался. Голос наверху выправился и снова продолжил — с паузами.
В боковом проходе загремело. По камням за стеной проволокли цепь, и к запаху соломы примешался резкий запашок амиака. Голоса служителей поднялись до крика и стали удаляться: их звуки вместе со звоном цепей уносило в сторону песка.
Сверху раздался рёв толпы. Это был не привычный крик во время боя, а непрерывный, волнообразный вой, в котором я даже различил женские голоса. Вслед за ним начался нечеловеческий визг.
Южанин в испуге посмотрел на потолок, а затем опустил глаза. Темноволосый ветеран, сидевший рядом с ним, даже не отреагировал на эти звуки и продолжил спокойно жевать лепёшку.
Всё это продолжалось долго: я перестал считать удары своего сердца, дойдя до двухсот, и потом просто смотрел на полосу света на полу — за это время она успела сдвинуться к стене на ширину ладони.
Наконец, сверху раздался последний громкий удар, и шум начал стихать. Послышалось шарканье сотен ног: толпа вставала и расходилась.
Когда наверху стало тихо, в нашем коридоре я отчётливо услышал, как в сток у бокового прохода капала вода. Ветеран, дремавший у стены, проснулся. Он вытер лицо рукой, поправил ремешок у пояса.
Оружейник встал, прошёл вдоль разложенного на полу снаряжения и перевернул щиты кожаной стороной вверх — лучи солнца из ведущего на арену проёма уже дотягивались до первого из них.
Световая полоса на полу тоже сдвинулась и теперь освещала сточную канавку. Наверху снова послышалось шарканье ног: зрители возвращались на свои места. Затем раздался звук трубы, возвещая о начале следующего выхода.
Спикул встал и развёл руки в стороны, глядя при этом не на оружейника, а поверх его головы в стену.
Оружейник принялся его снаряжать. Он трижды обмотал голени повязками, затем рывком затянул ремни на поножах. Просунул под них пальцы и потянул, чтобы проверить, не слишком ли туго они сидят. После этого надел на Спикула стёганый доспех и застегнул защитный наруч на правой руке.
Хлопнул Спикула по плечу — дал понять, что экипировка готова.
Спикул от этого только зевнул.
Оружейник двумя руками поднял щит с пола. Спикул продёл руку в скобу, пару раз качнул щитом, проверяя его вес и баланс, и поставил его нижним краем себе на ногу. Шлем он взял в правую руку, но надевать не стал. Седые волосы на его макушке торчали, примятые с одного бока.
К выходу он пошёл своей обычной неторопливой, слегка переваливающейся походкой. Бранд, не оборачиваясь, выставил руку и упёр ладонь ему в грудь. Спикул замер.
Раздался второй сигнал трубы.
Бранд опустил руку, и Спикул шагнул из полумрака на свет арены.
В туннеле осталось семеро бойцов.
Чтобы не смотреть на выход, я отвёл от него взгляд и начал считать удары сердца, разглядывая коридор.
Потолок над нами был не плоским, а ступенчатым — уступы поднимались вверх, уходя с наклоном в сторону арены. Я не сразу понял, на что именно смотрю. Потом сообразил: это изнанка трибун. Это те самые скамьи, на которых сверху сидели двадцать тысяч зрителей. Они снизу выглядели как гигантская перевёрнутая лестница.
Каменную кладку здесь никто не отделывал. Раствор выдавило из швов, и ему так и позволили застыть неровными наплывами. На одном из таких сгустков даже отпечатались пальцы древнего каменщика. Сам камень тоже не выравнивали — на нём виднелись косые борозды от зубила.
Снаружи, со стороны площади, стена выглядела совсем иначе: там камни тщательно подогнали и зачистили. Точно как на моих современных объектах: парадный фасад возводили строго по проекту, а в подвалах, куда заглядывали лишь слесари, клали как попало.
На восьмидесятом ударе моего сердца гул толпы наверху заметно усилился.
Взгляд зацепился за стену напротив: там чернел заложенный проём — старый проход, заполненный мелким камнем. Его закрыли позже, чем строили саму стену. Раствор в этом месте казался свежее, а рисунок швов не совпадал с основной кладкой.
Над каменной скамьёй в стену вбили железные кольца. Причём вбили аккуратно, прямо в швы между камнями, а не в сами блоки — мастер понимал, что если бить в цельный камень, то он треснет. Выше колец темнели следы копоти: здесь когда-то горели факелы. Я насчитал шесть таких мест.
Протяжно, на одной ноте заиграли дудки и тут же замолчали.
Сразу после этого послышался лязг металла. Толстые стены его глушили, но через арку доносились чёткие звуки: сухой стук металла о дерево, звон стали о сталь, и снова — более глухой удар.
В этот момент толпа у барьера над нашим выходом взревела. Люди закричали одновременно, их голоса слились в неразборчивый гул. Я не смог понять ни единого слова.
Я сжал зубы, сильно — заболела челюсть. Правая рука сама собой начала повторять: обманный удар сверху, поворот кисти, укол слева. Я остановил руку и прижал ладонь к холодному камню, но пальцы предательски зашевелились снова.
Я встал, сделал пару шагов к выходу. Бранд, даже не глядя на меня, поднял руку и показал мне ладонь. Я остановился и снова начал разглядывать стену.
Камень вокруг скамьи оказался весь в царапинах. Его царапали гвоздём или кончиком ножа. Там были непонятные мне буквы, а рядом — зарубки. Короткие вертикальные чёрточки, сгруппированные по пять штук (четыре прямые и одна косая черта поверх них).
В одной такой группе набралось больше тридцати зарубок. Вторая обрывалась на четвёртой черте, а третья — уже на первой. Я отвёл взгляд и снова вернулся к подсчёту ударов сердца.
Из арки в коридор потянуло песчаной пылью с арены. Она оседала на щитах, шлемах и мечах, и металл под слоем пыли сразу потускнел. Я провёл пальцем по бронзе на ближайшем щите — оставил там чистую борозду.
Сто.
Сто двадцать.
На счёте «сто семьдесят» гул толпы вверху внезапно стих. В этой относительной тишине я отчётливо услышал собственное дыхание.
Стиснул зубы.
На счёте «двести четырнадцать» в проёме появился Спикул. Он вошёл своей обычной, неторопливой походкой. В правой руке нёс пальмовую ветвь — знак победы; её стебель волочился по каменному полу и тихо шуршал.
Оружейник забрал у шагавшего за Спикулом служителя щит и приставил к стене. Спикул опустился на скамью и вытянул ноги. Ветеран, жевавший лепёшку, протянул ему флягу. Спикул сделал глоток, вернул ёмкость и вытер мокрые губы предплечьем. Вода потекла по его подбородку на шею, Спикул лениво размазал её по коже ладонью.
На левой голени у него засохла корка из песка и крови. Он подцепил её ногтем и сорвал длинной полосой. Кожа под ней оказалась целой.
Я не сводил глаз с его голени.
— Facilis, — сказал Спикул.
Это слово я знал: «лёгкий».
Лёгкий бой.
Я поднял глаза и заметил, как на его шее, чуть сбоку, дрожала под кожей тонкая жилка. Спикул поймал мой взгляд, отвернулся к стене. Поставил флягу на край скамьи — фляга накренилась и чуть не упала. Он поймал её на лету. Ветеран, жевавший лепёшку, забрал флягу и протянул мне.
Я взял. Вода пахла кожей и была тёплой. Два глотка с трудом прошли в горло, встав неприятным комом под грудиной. Третий глоток я делать не стал и вернул флягу. Ветеран лишь пожал плечами, допил остатки воды и повесил флягу на деревянный колышек в стене.
Наверху, прямо над нашими головами, заскребли по песку. С хрустом тянули несколько грабель сразу — туда и обратно, разравнивая арену. Между гребками служители перекликались, но их голоса, как и раньше, доходили до нас лишь глухим, лишённым слов рокотом.
Раздался сигнал трубы.
Со скамьи поднялся темноволосый ветеран — тот самый, который вчера, услышав своё имя в списке, нервно переступил с ноги на ногу.
Он собрал волосы на затылке и стянул их в тугой узел. Затем провёл ладонью по стене, растёр каменную пыль между пальцами и вытер руки о бедро.
Старик-оружейник снарядил его быстро, всего за четыре движения.
Бранд поднял ладонь, преграждая путь. Раздался второй сигнал трубы, и ветеран шагнул в проём, не оглянувшись.
Теперь в туннеле дожидались своих боёв только шестеро.
Снова просигналила труба.
Оружейник повернулся к южанину и поманил его пальцами. Тот попытался встать, но в первый раз лишь неловко оперся о стену и рухнул обратно на скамью. Поднялся он только со второй попытки.
Оружейник сам намотал ему на ноги обмотки. На левую голень надел и туго затянул металлическую поножу, а правую ногу оставил лишь в тканевой повязке, без защиты.
Стёганый доспех. В нём в прошлый раз выходил на песок рыжий Катурикс.
Южанин схватился за ремешок под мышкой, но из-за дрожи в руках не смог попасть в пряжку. Попытался снова — и опять промахнулся. Оружейник терпеливо отвёл его руку и застегнул доспех сам.
Затем оружейник подал щит — огромный, в рост человека. Южанин продёл руку в ременной держатель.
Верхний край щита чуть заметно задрожал. Бронзовая окантовка ритмично застучала по металлической поноже. Этот стук идеально совпадал с частым, сбивчивым дыханием южанина.
Шлем старик тоже надел на него сам: гладкий, без козырька, с узкими прорезями для глаз. Он затянул ремешок под подбородком и дёрнул его, проверяя надёжность крепления.
Последним южанин взял гладиус — короткий меч.
Взял — и замер.
Старик мягко тронул его за плечо и подтолкнул обратно к скамье. Южанин сел, и его пятка нервно застучала по камню.
Из коридора донёсся резкий крик, который внезапно оборвался. Наверху, на арене, толпа сначала взревела — затем шум начал стихать.
В дверном проёме появились двое. Темноволосый ветеран шёл сам, хромая на левую ногу и прижимая правой рукой левое предплечье. Сквозь пальцы у него сочилась кровь, оставляя на камнях тёмные капли. Я проследил взглядом за этим кровавым следом до самого выхода.
Пальмовой ветви — знака победы — в руках у ветерана я не увидел.
Хлоя поднялась навстречу, не дожидаясь, пока они дойдут. Указала на скамью: туда, где лежала полоса солнечного света.
Раненого ветерана усадили. Хлоя аккуратно отвела его правую руку и подставила предплечье под свет, чтобы лучше рассмотреть рану. По очереди коснулась его пальцев, показала: пошевели ими. Ветеран пошевелил.
Она открутила крышку фляги — по коридору поплыл кислый запах уксуса — и обильно полила из неё рану. Ветеран сквозь зубы втянул воздух и вдавил затылок в стену.
Южанин уставился на его руку. Качнулся вперёд, удержал равновесие и приложился плечом к стене. Щит съехал по камню вниз, металлическая окантовка заскрежетала. Пальцы, сжимающие край щита, побелели от напряжения.
Раздался сигнал трубы.
Старик-оружейник взял южанина под локоть и повёл к выходу.
Бранд, стоявший у проёма, кивнул в сторону арены.
Сказал:
— Vade.
«Иди».
Прозвучал второй сигнал трубы, и южанин двинулся на арену. При каждом движении бронзовый щит глухо стучал по голени. Этот ритмичный стук я слышал до тех пор, пока его не поглотил рёв толпы.
Хлоя аккуратно сводила края раны большим и указательным пальцами, придерживала их и туго наматывала поверх раны полосу ткани. Она работала без остановки, не теряя ни секунды. Брала тряпки, не глядя: рука автоматически тянулась к сложенной здесь же, рядом, стопке и возвращалась с новой полосой ткани.
Я снова начал считать удары сердца.
На двадцатом ударе коротко заиграли дудки и смолкли.
На сороковом сверху послышался частый стук: по щиту били будто бы без системы, лишь бы попасть.
На шестидесятом ударе гул в чаше амфитеатра достиг пика.
На восемьдесят втором толпа наверху разом, на вдохе, ахнула. Каменный свод передал этот вздох мне в спину, и по коже от лопаток до самой поясницы пробежал холод.
После этого рёв трижды нарастал и стихал резкими волнами.
Хлоя замерла, не домотав пол-оборота. Она подняла голову, вслушалась в звуки, доносившиеся из проёма. Посидела так десяток секунд, а затем продолжила бинтовать.
Когда она затянула последний виток, ветеран тяжело выдохнул через нос и опустил плечи — до этого он держал их напряжённо приподнятыми.
Хлоя вытерла руки о подол, тыльной стороной запястья убрала со лба волосы. Стопку грязных, пропитанных кровью тряпок она отодвинула ногой к пустому ведру.
В дверном проёме появились двое служителей, а между ними шёл южанин. Шлем с него сняли ещё на арене, и потные волосы прилипли ко лбу. Он держался на ногах сам. Но правую ногу, сгибая в колене, заносил по дуге, словно она его не слушалась. Руки его были пусты: пальмовую ветвь он не принёс.
Стеганый доспех южанина на правом боку под рёбрами был вдавлен внутрь. Там осталась широкая полоса глубиной в ладонь, с чётким рубчиком по краю от удара оружием. Кровь не проступила наружу, но сквозь ткань уже виднелось багровое пятно — под кожей наливалась большая гематома.
Служители усадили его на скамью и ушли.
Короткий меч (гладиус) южанин всё ещё сжимал в руке. Старик-оружейник подошёл, взялся за лезвие ниже рукояти и потянул. Южанин разжал будто бы окоченевшие пальцы только со второй попытки.
Хлоя подошла, положила ладонь ему на повреждённый бок и резко нажала. Южанин не вскрикнул, но в мгновение ока перехватил её руку за запястье. Хлоя спокойно, но твёрдо высвободила руку, вернула ладонь южанина ему же на колено и, не сказав ни слова, отошла к ведру.
Южанин медленно поднял голову и посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Он не проронил ни слова — только тяжело дышал через рот (со свистом). На каждом вдохе он инстинктивно прижимал ладонь к больному боку, словно боялся, что повреждённые рёбра вот-вот развалятся.
Труба.
Со скамьи поднялся ещё один из наших и отряхнул ладони о тунику.
Оружейник снарядил его: быстро и привычно. Бранд выставил ладонь, дождался второго сигнала и махнул рукой.
Теперь своей очереди дожидались только четверо.
Труба на арене скомандовала начало боя.
Оружейник тронул меня за плечо и кивком указал на доспехи у стены. Я оторвал ладони от камня. На нём остались два мокрых пятна, которые быстро побледнели и высохли, пока я шёл к снаряжению.
Старик присел передо мной и взялся за тканевые обмотки. Полотно отсырело от чужого пота, в нос ударил кислый запах, и я невольно задержал дыхание. Оружейник туго наматывал ткань на мою голень. Я отметил: его пальцы пожелтели от масла, а под ногтями темнела грязь. Но руки оружейника работали будто бы сами, на автомате.
Первая бронзовая поножа коснулась кожи — холодная. Буквально через два вдоха металл нагрелся от моего тела, и холод исчез. За первой поножей — заняла своё место вторая. Старик проверил каждый ремень, просунув под него палец, удовлетворённо кивнул. Я переступил с ноги на ногу. Голени непривычно отяжелели: вес брони сосредоточился у щиколоток, буквально прижав стопы к земле.
На правую руку надели манику, её металлическая чешуя сухо зашуршала. Оружейник двумя резкими рывками стянул ремни под мышкой, и рука сразу стала тяжелее и толще. Я сжал и разжал кулак, согнул локоть — чешуя послушно собралась складками в сгибе. Левая рука, та, что поначалу будет держать щит, осталась незащищённой.
Наверху толпа снова взревела. Затем рёв стих.
Послышался скрежет граблей, ровнявших песок.
У меня за спиной раздались неспешные шаги — кто-то шёл спокойно, не хромая. Я не обернулся.
Оружейник подал щит. Я продёл руку в скобу, костяшки пальцев прижались к бронзе изнутри. Приподнял щит: его верхний край оказался ровно под подбородком, а нижний уходил чуть ниже пояса.
Шлем оружейник поднял обеими руками; дунул внутрь него, выдувая пыль, и натянул его мне на голову.
Мир сразу стал глуше. Рёв амфитеатра отодвинулся куда-то вдаль, а собственное дыхание зазвучало так, словно я задышал в сложенные ладони. Шлем плотно прижал уши, и в них застучала кровь. Лицо осталось открытым, я почувствовал, как щеки и губы обдувает воздух.
Оружейник затянул ремешок под подбородком. Я сглотнул, и жёсткая кожа ремня слегка сдвинулась, пропуская движение кадыка.
Короткий кинжал (пугио) оружейник сунул мне в петлю на поясе и одобрительно хлопнул по нему ладонью. Затем вложил мне в правую ладонь рукоять сики.
Я сжал пальцы на рукояти. Из-за изгиба клинка тяжесть сместилась вперёд и потянула кисть вниз. В ушах застучал пульс: под тяжестью бронзы он ощущался чётче, чем в груди.
На арене снова протрубили.
Старик тронул меня за плечо и указал на выход.
Я сделал шаг. В тяжелых поножах колени сгибались с трудом, поэтому я невольно ставил ноги шире, чем обычно. На третьем шаге щит звякнул бронзой о металлическую защиту голени.
Тот самый стук, какой был при ходьбе у южанина. Я услышал его вибрацию в собственных ногах, на мгновение сбился с ритма; выровнял шаг и пошёл дальше.
Коридор, ведущий к арене, оказался короче, чем мне казалось — всего шагов пятнадцать, и все они вели вверх под небольшим уклоном. Под ногами захрустело. Пол был покрыт слоем песка в палец толщиной — бойцы натаскивали его с арены на подошвах. Чем ближе к выходу, тем толще становился этот слой. Следы на нём вели в обе стороны: две тропы пересекались и накладывались друг на друга.
По правой стене, ровно на высоте плеча, тянулась длинная полоса, где камень был почти отполирован. Штукатурку здесь давно уже содрали плечами. Чуть ниже я разглядел отпечатки ладоней. Их были десятки: одни бурые и старые, другие совсем свежие. Каждый, кто возвращался с арены живым, опирался об эту стену, чтобы не упасть от усталости или боли. Следующий опирался поверх или рядом.
Один отпечаток был совсем свежим: его красные края еще не успели потемнеть. Пальцы на нем разъехались вниз — окровавленная рука просто соскользнула по камню.
В углу, словно его туда отпихнули ногой, валялся обломок бронзовой окантовки щита, скрученный в трубку. Рядом с ним лежал обрывок ремня с почти целой пряжкой. Я прошел мимо, не замедлив шаг.
Из арки бил ослепительный солнечный свет, а от арены потянуло сухим жаром: песок успел раскалиться за день. Звук здесь мгновенно раскрылся, вернулись высокие частоты — свист, выкрики, глухой стук кулаков о деревянный барьер.
Каменный коридор упёрся в ослепительно белый круг арены. Песок на ней выбелило солнцем до рези в глазах. По нему ровными рядами легли свежие борозды, оставленные зубцами граблей.
Бранд повернулся ко мне вполоборота и опустил взгляд. Он посмотрел на мои ноги — оценил, как я ставлю стопу: будто таким образом проверил мою боеготовность. Убедился, что я иду ровно. Отступил на шаг — освободил мне дорогу.
На арене протрубили во второй раз.