Я шагнул на песок арены и невольно зажмурился. Свет резал глаза даже сквозь сомкнутые веки. Я попробовал приоткрыть их, но меня снова ослепило: кругом было только сплошное, белое сияние без единого тёмного пятна. Пришлось снова крепко зажмуриться и постоять ослепшим.

На меня обрушились звуки. В коридоре они пробивались сквозь толщу камня — приглушённые. Там я слушал их сидя, прислонившись спиной к стене. Здесь же звуки ничто не сдерживало. Они навалились на меня со всей огромной чаши амфитеатра, и я невольно втянул голову в плечи.

Тысячи людей шумели одновременно. Этот гул собирался внутри моего шлема, вибрируя в затылке и отдаваясь дрожью в зубах.

Я опустил голову, осторожно приоткрыл глаза и уставился в песок под ногами. Я постоял так, глядя на белый песок, пока резь в глазах не ослабела.

Потом медленно поднял голову.

Люди.

Они сидели вокруг меня со всех сторон: ряд над рядом, голова над головой — вплоть до самого верха амфитеатра, где верхние зрители будто бы упиралась макушками в небо. Я посмотрел вправо — люди. Влево — люди. Обернулся назад, к чёрному проходу, из которого только что вышел, — и даже над ним они сидели, нависая над перилами и свешиваясь вниз.

Куда бы я ни посмотрел, я видел людей — и смотрел на них снизу вверх.

Меня опустили на самое дно.

Арену по кругу окружала гладкая стена высотой в полтора моих роста. Сверху по ней тянулась деревянная планка, стертая чужими локтями до блеска. На эту планку опирались руки зрителей из первого ряда — сплошной стеной, ладонь к ладони. А прямо над этими руками нависали их лица.

Над ближней трибуной, над самым барьером, был натянут парусиновый навес. Под ним царил полумрак, в котором угадывались роскошные кресла и чьи-то колени, прикрытые белоснежными тогами. Семь дней назад из этой тени показалась рука, которая махнула в сторону — и Катурикса, стоявшего на коленях с опущенной головой, отпустили живым.

Чуть левее, на низкой скамье у стены, сидели музыканты: двое с флейтами и один, держащий на коленях тяжелый бронзовый рог.

Ноги меня не слушались.

Наверху ели, пили, обмахивались веерами, переговаривались и сажали детей на колени. Тысячи людей занимались своими повседневными, мелкими делами. Жизнь шла своим обычным чередом, пока я стоял внизу, закованный в тяжелую бронзу, сжимал в руке изогнутый меч.

Я заставил себя: сделал шаг.

Под подошвой захрустело. Песок на арене был крупным, желтым, тщательно разровненным граблями — бороздка к бороздке. Я наступил на него, и ровный узор подо мной смялся.

Дальше по кругу песок был уже не таким ровным — его изрядно перепахали. Я различил на нём глубокие следы подошв, вдавленные пятки и длинные, тянущиеся к черному проему борозды. Там волокли тела: раненых или убитых.

Раскаленный песок жег сквозь тонкие подошвы, жар поднимался до самых колен. Сверху солнце пекло макушку прямо через бронзу шлема. По виску медленно, с остановками поползла капля пота, пока не добралась до челюсти.

С трибун тянуло чесноком, прокисшим вином и мочой — зрители сидели на своих местах с самого рассвета. Снизу, от самой земли, поднимался другой запах: сладковатый.

В шести шагах слева от меня лежал свежий песок. Его присыпали недавно. Служители поленились, и там из-под светлой присыпки проступило бурое пятно: запекшаяся лужа крови. По ней лениво ползали мухи.

Я обошёл её стороной.

От чёрного проёма ко мне двинулись двое в масках: кожаных личинах с длинными, загнутыми клювами и узкими прорезями для глаз. Клювы ритмично покачивались над песком в такт их шагам, делая их похожими на гигантских хищных птиц.

Всё это настолько походило на дурной сон, что я до боли сжал рукоять сики. Рукоять была тёплой и шершавой, ладонь ощущала каждую царапину на кожаной обмотке.

Двое прошли всего в трёх шагах от меня. Первый нёс на плече тяжёлые железные багры, второй тащил ведро, и вода с глухим звуком плескалась через край, падая на песок. Под масками их голоса звучали приглушённо. Они не взглянули на меня — пока я не был их работой.

Но на трибунах люди спокойно жевали. В третьем ряду напротив меня мужчина в бурой тунике машинально отламывал хлеб и передавал куски соседу, даже не глядя вниз. Рядом с ним женщина лениво обмахивалась подолом своей одежды. Чуть выше сидел старик и дремал, уронив подбородок на грудь.

У самого барьера стояли менялы с лотками на ремнях, перекинутых через шею. К ним сверху тянулись руки, сжимающие в руках монеты. Один из менял поднял голову, смерил меня равнодушным взглядом от сандалий до гребня моего шлема, отвернулся и бросил соседу пару коротких слов. Тот хмыкнул и небрежно махнул рукой в сторону чёрного проёма.

Я поискал взглядом вдоль всего барьера Требония, но везде натыкался лишь на чужие плащи и чужие спины. Прежде, на ринге, меня выводили на бой под знакомые голоса. Тренер Кравцов орал из своего угла одни и те же наставления, из раза в раз, из года в год. Парни из нашей секции стояли вдоль стен зала и поднимали кулаки: поддерживали меня.

Здесь надо мной сидели двадцать тысяч абсолютно чужих людей.

Я обернулся к проходу, из которого только что вышел. За мной наблюдал Бранд. Я выдохнул, прошёл ещё десяток шагов и замер в центре арены.

Замер.

Ожидание затянулось.

Служители лениво волочили граблями по дальнему краю арены, мальчишка оттащил корзину к чёрному проёму, а глашатай в стороне объяснял человеку в тоге, тыча пальцем в свиток. Я стоял посреди круга, закованный в железо, и они обходили меня, словно обычный дорожный столб.

Первыми заскучали зрители. Сначала свистнули с верхних рядов, потом свист подхватили ближе. Затем захлопали в ладоши вразнобой, поторапливая тех, кто возился на песке.

Из противоположного проёма вышел мой противник. Шлем он нёс, перехватив на сгибе левой руки. На гребне шлема лежала бронзовая рыба с поднятым хвостом. Она поймала солнечный луч и словно мигнула мне через всю арену.

Эту рыбу я уже видел. Неделю назад я смотрел на неё с верхнего ряда трибун — ещё не знал тогда, чьё имя впишут в программу боёв рядом с моим.

Квинт остановился на своём «пятачке» и опустил взгляд себе под ноги. Дальше началось то же самое, что я уже наблюдал с трибун. Он прошёлся на четыре шага, втаптывая песок сначала одной подошвой, потом другой. Провёл носком сандалии черту. Подвигал плечом и дважды присел на левой ноге, проверяя, как сидит на ней поножа.

Затем он продёл левую руку под скобу щита, качнул им в воздухе и подтянул ремень на предплечье. Упёр нижний край щита в песок и надавил на щит всем весом, проверяя ремни на разрыв.

Я стоял от Квинта в двадцати шагах и смотрел на то, как он готовился меня убить.

Он делал это неспешно.

Он делал это в девятый раз за свою карьеру.

Он снял с пояса тряпку, вытер ладонь и сунул её обратно. Через десять ударов сердца, он достал тряпку снова и вытер её ту же самую ладонь — снова.

Наконец он поднял голову и повернул лицо в мою сторону.

Между лопаток у меня скользнула капля пота.

На середину арены вышел глашатай и поднял руку.

Гул толпы начал стихать: тишина будто бы спускалась волнами с верхних рядов к нижним. Последними замолчали зрители у самого барьера. Стало отчетливо слышно, как на ветру хлопают полотнища тента над верхними ярусами.

Глашатай заговорил нараспев, растягивая окончания фраз. Латинская речь лилась длинными, слитными потоками, без единой паузы и без единого знакомого мне слова.

Нет, одно слово я всё же выделил:

«Germanus».

Так меня называл торговец невольниками — тогда, на помосте. Так меня записали в программу боёв. Такое же слово повторял Рудольф.

На трибунах лениво хлопнули в ладоши — человек десять в одном секторе. В другом секторе свистнули, больше для порядка.

Второе имя глашатай прокричал уже громче — «Квинт!» — и амфитеатр отозвался на него гулким рёвом: слева подхватили, справа засвистели, а на верхнем ярусе даже захохотали.

Над рядами замелькали руки — в руках блеснули монеты. Бронзу передавали через колени, тыча пальцами вниз — то в моего противника, то в меня. Мужчина в первом ряду перегнулся через барьер, что-то крикнул соседу и показал три пальца. Ему ответили с четвёртого ряда, и оба громко захохотали. Над ареной стоял гул, в котором я ясно различал смех. Зрители делали ставки на нашу смерть.

Между лопаток стало холодно — там, где минуту назад струился пот. Я опустил глаза и уставился в жёлтый песок. Заставил себя не слышать этот гул — и он тут же отступил на задний план.

На песок сошёл служитель в чистой тунике — тот, кто проверял оружие. Он взял мой изогнутый меч за клинок и провёл большим пальцем по его вогнутой стороне до самого острия, проверяя заточку. Поднял клинок к глазам, повернул его на свету, одобрительно кивнул и вернул мне.

Потом он перешёл к моему противнику: взвесил его прямой меч на ладони, проверил кромку, стукнул ногтем по клинку и поднёс его к уху, будто прислушиваясь к звону — нет ли в металле скрытых трещин. Кивнул и Квинту, после чего направился к лестнице.

Мы замерли у своих стартовых меток, всего в пяти шагах друг от друга.

С верхнего ряда трибун Квинт казался мне невысоким. Теперь же я смотрел ему в лицо, не задирая головы — мы были одного роста. Плечи у него были шире моих, шея — бычья, борцовская; в короткой щетине на голове блестела седина.

Он поднял меч остриём вверх — я вскинул свою сику в ответном салюте. Квинт едва заметно дёрнул подбородком — кивок был таким скупым, что я не смог бы поклясться, видел ли я его на самом деле.

Квинт надел шлем. Бронзовая рыба на гребне на мгновение поймала солнце и тут же погасла, а лицо Квинта скрылось за массивной решёткой забрала. Я посмотрел туда, где секунду назад были его глаза — теперь там были лишь две узкие, непроглядные щели.

Судей на песке двое — оба в длинных туниках, с жезлами в руках. Первый встал между нами, развёл нас по местам и показал каждому стартовую точку. Отступил к барьеру, демонстративно зевнул и прикрыл рот тыльной стороной ладони.

Второй судья просто встал у чёрного проёма, куда оттаскивали мертвецов, и застыл там, подобно статуе.

Я вытер правую ладонь о бедро. Сердце колотилось почти в горле — его стук отдавался гулким стуком в ушах. Под тяжёлой бронзой шлема оно билось громче, чем в самой груди.

Я переступил с ноги на ногу и почувствовал, как предательски задрожала правая икра. С силой вдавил стопу в песок — дрожь почти исчезла.

Я дышал через рот. Воздух был горячим и отдавал запахом раскалённой бронзы изнутри шлема.

Квинт стоял в пяти шагах от меня. Его плечи поднимались и опускались. Он тоже дышал часто.

«Воспитай в себе дух победителя, Савельев!»

Я вдохнул воздух полной грудью и задержал дыхание.

На трибунах смолкали не сразу. Наконец, остались лишь шорохи подошв по камню и хлопки парусины на ветру. Двадцать тысяч человек замерли в ожидании.

Под почётным навесом лениво шевельнулась рука. Флейтисты взяли частый, дробный ритм. Судья резко рубанул жезлом воздух.

Бой начался.

Я выдохнул. Чаша амфитеатра исчезла. Остался жёлтый песок, синяя тень под большим щитом и рыба на гребне.

Квинт стоял.

Я стоял.

Он ждал.

Я не двигался.

Он пошёл. Боком, влево. Заскрипел песок.

Я шагнул и сделал замах. Широкий. От плеча. Завёл клинок за спину.

Обманка.

Квинт шагнул навстречу. Под удар.

— Ха!

Жало прошло у моего плеча. Я ушёл вбок. Нога зарылась в песок по щиколотку. Я высвободил её.

Вдохнул пыль.

Увидел его правый бок. Открытый. От подмышки до пояса.

В животе потеплело.

Бей!

Я отвёл сику вниз… и отступил.

Пятки пропахали на песке две борозды.

— Sta! — рявкнул Квинт.

Я стиснул зубы.

Квинт двинулся на меня.

Шаг. Шаг. Клинок сверху.

Кромка. Руку тряхнуло.

Ещё раз. Ещё. Громыхнуло.

Он ухал на каждом ударе:

— Ха! Ха! Ха!

Песок в лицо. Я зажмурился. Песок на зубах.

Щит гудел в руке. Пальцы немели.

Квинт давил.

Я упирался.

Меня повело.

Тяжёлый. Сильный. Он надавил всем весом, и я ехал назад.

Я хватанул воздух ртом.

Заорал:

— Куда?!

Вывернулся вбок. Отскочил на два шага.

— Veni! — заорал он.

Горло драло. Пот залил левый глаз. Я моргнул.

Сердце колотило в уши.

Я сблизился. Ударил правой. Вполсилы. Клинок лизнул кромку и соскочил.

Квинт шагнул под удар. Второй раз. Та же нога.

Под рёбрами отпустило. Я оскалился. Сместился вбок. Опустил сику.

Он развернулся.

Я замер.

Правую ногу — в упор.

Сейчас!

Замах.

Полный. От плеча. С доворотом.

Я посмотрел на его ногу.

Нога пошла.

Квинт шагнул под удар. Вплотную. Я услышал, как он дышал — хрипло, у моего лица.

Щит — вверх.

Я оборвал замах и ударил кромкой в его верхний край.

Громыхнуло.

Его щит сместился вверх и ко мне. Встал между его глазами и моими руками. Занавес.

Руки — под подбородок.

Раз. Левая со щитом к груди. Правая навстречу, обухом к рёбрам.

Два. Правая на скобу поверх левой. Левая взяла рукоять снизу.

Три. Левая потянула клинок вдоль обуха.

Вдох.

Сика уже слева.

Он сместил щит вправо.

Я ударил — левой. Жало обошло кромку и вошло ему под мышку. Туго. Потом пошло легче.

Квинт вскрикнул. Тонко.

Я потянул сику на себя. Клинок вышел из тела, и следом брызнула кровь. Я отшатнулся. Кровь оросила мне на запястье, попала на манику.

Квинт шумно втянул воздух через решётку. Сделал удар. Рука пошла вперёд, но локоть не разогнулся. Жало клинка чиркнуло воздух в ладони от моего плеча.

Пальцы Квинта разжались. Клинок упал на песок, плашмя.

Квинт толкнул меня щитом — приложился всем корпусом. Я принял толчок на предплечье и отошёл.

Квинт двинулся за мной… и осел. Стал на правое колено. Песок брызнул из-под него, точно вода. Квинт пошатнулся. Встал на оба колена.

Взглянул на меня — снизу вверх. Отвёл щит от тела и разжал пальцы под скобой. Щит упал плашмя, поднял пыль.

Квинт прижал правую руку к боку. Между пальцами у него выступила кровь и струйками потекла по манике вниз, на песок.

Левую он поднял. Указательный палец взглянул вверх. Квинт отвёл от меня взгляд и повернулся лицом к почётному навесу.

Чаша амфитеатра вернулась.

Она обрушился на меня внезапно, словно всё это время стояла за спиной и ждала: крик, свист, топот тысяч сандалий по камню. Себя я услышал в последнюю очередь. Я хрипел на вдохе, со свистом, и не мог это остановить.

Я стоял в трёх шагах от Квинта, сжимал в левой руке сику. Противник дышал часто, с хрипом, его плечи ходили ходуном. Он держал палец прямо — знак сдачи, — но рука в локте выворачивалась вбок, и ему приходилось выправлять её.

Я наклонил голову и заглянул в прорезь его шлема.

Он смотрел не на меня, а на почётный навес. Я посмотрел ему в глаза. Затем опустил взгляд ниже — на узкую полосу голой кожи между краем шлема и наплечником.

Потом тоже поднял глаза на навес. Сжал рукоять.

Судья подошёл, вскинул палку между нами и повёл ладонью, словно разводя нас в стороны. Потом переступил с ноги на ногу и почесал шею под краем туники.

В тени под навесом сидели трое. Один из них был устроителем. Кто именно, с песка не разобрать. Первый говорил, наклонившись к соседу. Второй слушал и кивал. Третий лениво взял с подноса кубок и сделал глоток.

Они не спешили. А человек передо мной стоял на коленях и ждал, когда они завершат свою беседу.

С моего клинка капнула кровь.

Квинт стоял на коленях и показывал в небо пальцем.

Я тоже ждал.

Судья отошёл к барьеру, облокотился на него спиной и равнодушно разглядывал верхние ряды. Второй судья, стоявший у чёрного проёма, зевнул во весь рот и потянулся, заведя жезл за голову.

Я почувствовал, что рукоять скользит. Вытер ладонь о бедро и взял её снова. От моей стопы до колена Квинта три шага — дистанция для рывка. Я посмотрел на свой клинок. Потом на его шею. Потом опять на навес.

Во рту пересохло.

На трибунах орали. Правый сектор требовал одного, левый — другого. Какой-то мальчишка на четвёртом ряду вскочил на скамью и истошно завопил, но его тут же дёрнули за подол туники, стянули вниз.

Тот, кто сидел под навесом, закончил свою речь и повернул лицо в сторону арены.

Он поднял руку. Повёл её ладонью вбок.

Я не разглядел, куда показал его большой палец: рука прошла через тень.

Судья подошёл к моему противнику и легко, почти небрежно, коснулся жезлом его плеча.

У меня дрогнули колени — я едва устоял, переступив с ноги на ногу.

Вердикт вынесен.

Будет жить.

Квинт опустил руку. Его голова пошла вниз, шлем почти коснулся песка, а плечи затряслись.

Пальцы разжались, и сика чуть не выпала из моей левой ладони. Я судорожно перехватил рукоять, прижав локоть к боку.

К побеждённому подошли двое служителей. Квинт отстранился от них, встал сам; тяжело качнулся и побрёл к широкому проёму, придерживая правую руку левой. Голова опущена. Служитель понёс за ним щит и меч — второй пошёл позади, старательно затирая ногой следы тёмных капель на песке.

Я смотрел Квинту в спину, пока он не растворился в темноте прохода.

Ко мне подошёл третий служитель и стянул щит с моей правой руки. Пальцы под скобой будто бы свело судорогой. Я разогнул их по одному. Служитель унёс щит к барьеру.

По лестнице от почётного навеса сбежал мальчишка с пальмовой ветвью. Он протянул её мне обеими руками, словно святыню; умчался обратно, перепрыгивая через ступени. Я проводил его взглядом. Он добежал до своего места, сел на ступеньку и замер, глядя на песок.

Я сжал ветвь в правой ладони. Листья оказались жёсткими и прохладными. Я поднял пальму над головой.

И тогда на меня обрушился рёв зрителей: он обрушился сверху, всей своей многотысячной массой, и будто физически вошёл мне в тело — через руку, через ветку, через тяжёлую бронзу.

На трибунах вскочили с мест. Встали не все, а лишь клин из пяти рядов слева от навеса — там, где сидела беднота в грубых, дешёвых туниках. Они орали, махали руками над головой, а один из зрителей в экстазе сорвал с себя шапку и швырнул её вверх.

Мужчина в первом ряду — тот самый, что перед боем показывал мне три пальца, — вскочил и запустил в меня чашей. Она не долетела, с глухим стуком ударилась о песок в пяти шагах и покатилась. Мужчина перегнулся через барьер и гневно заорал. Лицо его стало багрово-кирпичным, рот перекосился, а на подбородке заблестела слюна. Проиграл ставку?

Рядом с ним, в тени, уже молча расплачивались. Проигравший отсчитывал монеты из ладони в ладонь, мрачно кивал, пересчитывал их заново. Выигравший ссыпал свою добычу в подол туники и нагло усмехнулся ему в лицо.

Двумя рядами выше мужчины обнялись и потрясли друг друга за плечи. Один ткнул в мою сторону пальцем и заорал. Я разглядел у него во рту дыру на месте двух передних зубов.

Женщина в третьем ряду хлопала в ладоши над головой, исступлённо выкрикивая одно и то же слово. Хлеб выпал у неё из подола и покатился по каменным ступеням вниз — она даже не взглянула на него.

Сверху, из среднего яруса, полетело знакомее слово. Его кричали вразнобой, с четырёх сторон, наперебой.

— Германец!

Я повернул голову и поискал взглядом, кому кричат.

Кричали мне.

Крик толпы слился воедино. Правый сектор подхватил ритм у левого, задние ряды застучали ладонями. И вот, через десяток ударов сердца, весь амфитеатр уже бил в едином такте: ладонями по коленям, пятками по каменным ступеням. Камень загудел, и эта мощная вибрация прошла сквозь песок, отдаваясь в моих ступнях.

— Гер-ма-нец! Гер-ма-нец!

С верхних рядов вниз полетел бурый кусок ткани, туго скрученный жгутом. Он развернулся в полёте и упал на песок в десяти шагах от меня. Тут же полетел второй.

Мужчина в четвёртом ряду перегнулся через плечи соседей и потянул ко мне руку, словно до меня и правда можно было дотянуться.

Я опустил пальмовую ветвь.

Рёв амфитеатра мгновенно стих, оседая невидимой волной.

Я поднял ветвь снова.

Толпа буквально взвыла от восторга.

Я стоял на самом дне этой каменной воронки, сжимая в кулаке ветку. Стоило мне лишь шевельнуть рукой — и двадцать тысяч человек покорно вскакивали или садились на места.

Я вдохнул полной грудью, втянув воздух до самого дна лёгких. Плечи сами собой опустились, и тяжёлая бронза на них вдруг стала вдвое легче. На зубах заскрипел песок, во рту появился солёный вкус пота. Я сплюнул себе под ноги.

Держал ветвь поднятой, пока рука не пошла вниз сама.

Я опустил её и побрёл к проходу.

Ноги я ставил шире обычного, но рыхлый песок плохо держал ступни. Правая икра задрожала снова, и на этот раз дрожь не утихла — я шёл и чувствовал, как мышцу трясло под кожей. Левая рука, на которой почти весь бой висел тяжёлый щит, налилась свинцом, и двигалась с трудом. Я попытался размять её на ходу и невольно сморщился от боли.

Мимо меня протрусили мальчишки с граблями — они бежали туда, где пару минут назад стоял на коленях мой противник. Один из них на бегу подхватил с песка тряпку, брошенную с трибун, и ловко сунул её за пазуху.

Я дошёл до того места, где недавно из-под жёлтого песка проступала бурая лужица крови. Её уже засыпали свежим песком. Граблями прошлись и здесь: новые борозды легли и поперёк моих старых следов.

Арена стирала память о том, что здесь только что произошло.

Я обернулся на ходу.

Сектор, который только что исступлённо мне орал, уже рассаживался по местам. Мужчина из первого ряда ушёл. В третьем ряду женщина искала свой хлеб. Жизнь на этих трибунах возвращалась в обычное русло.

Но другая часть амфитеатра по-прежнему била в едином ритме, не желая меня отпускать: стучали пятками по камню, ладонями по коленям. Моё прозвище, под которым меня вписали в программу боёв, они разбили на слоги и вколачивали их в воздух, как гвозди.

— Гер-ма-нец! Гер-ма-нец!

Я шёл под этот оглушительный стук, и он толкал меня в спину, словно подгонял к выходу.

В устье прохода стоял Бранд. Он посмотрел на мои ноги, оценивая походку. Я поравнялся с ним, и он перевёл взгляд на пальмовую ветвь в моей руке. Потом поднял глаза и взглянул мне в лицо. Кивнул, шагнул в тень прохода. Я последовал за ним: туда, где пахло холодным камнем и чужим потом.