Вечером оружейник пересчитал разложенные мною на его столе предметы: поножи (две), маника, шлем, щит, меч, нож. Провёл палочкой по воску (отметил приёмку оружия), выпроводил меня во двор и запер дверь.
Ветераны сидели у стены, вытянув ноги; у ворот скучал охранник. За стеной, через две улицы от людуса, стучал молотком кузнец — тот работал допоздна. От алтаря потянуло золой: вечернее приношение уже догорело.
Я пошёл к дому и услышал: бух, шорох подошв по песку.
Бух. Шорох.
Я свернул к палусам.
Дакс стоял у своего столба с жердью в руках. Ударил. Отдёрнул. Отступил.
На песке при свете факела ещё виднелась черта.
Дакс поставил за неё пятки. Отвёл жердь назад, вытянул руки, достал концом до столба. Шагнул вперёд — конец жерди ушёл за столб на локоть. Дакс вернулся к черте. Повторил.
Потом увидел меня.
Ткнул торцом жерди в свежую борозду.
— Spatium, — сказал он.
Улыбнулся.
Ударил. Отдёрнул жердь, вернул пятки на место.
— Spatium!
«Дистанция».
Дакс засмеялся. И заговорил — быстро, вполголоса. Произносил вперемешку латинские слова и фразы на своём наречии. Показал жердью на столб, на черту, ткнул себя пальцем в грудь. Потом он махнул рукой через двор, показал на северное крыло.
— Бранд, — сказал он.
Помолчал.
Снова выдал длинную фразу — из неё я не выловил ни одного знакомого слова.
— Бранд.
Это имя я насчитал в его речи четыре раза.
Я кивнул.
Дакс отвернулся к столбу. Отступил за черту.
Бух.
Шорох подошв.
Я немного подумал… и взял в руку деревянный меч. В правую. Встал к своему палусу.
Бух.
Солнце уже припекало. Обычно к этому времени по столбам стучали два десятка мечей. Эхо от перестука носилось от стены до стены. Сейчас раздавались лишь одиночные удары.
После завтрака я направился в оружейную — оружейник жестом мне показал: сегодня оружия не будет. Я озадаченно хмыкнул, понаблюдал за тем, как получил доспехи и копьё Дакс.
Вместе с Даксом я пришёл к столбам. Вооружился деревянным мечом, подвесил перед палусом сплетённый из лозы щит. Приступил без разминки: размялся на рассвете, когда отрабатывал удары левой рукой.
Подошёл Бранд, остановился в пяти шагах от меня, скрестил на груди руки. Я ударил за кромку — деревянное жало врезалось в столб под зарубкой.
— Iterum, — сказал Бранд.
«Ещё».
Ещё, так ещё.
Я переставил ноги. Десять ударов.
Три секунды — перерыв.
Десять ударов.
Перерыв.
Десять…
Пот пропитал тунику между лопаток, но дыхание почти не сбилось.
Один удар — десять тысяч раз. До десяти тысяч повторений ещё…
Вот только сейчас я бил правой рукой. Это считается?
Десять ударов…
Я отвёл глаза от плетёнки. Бранд смотрел вниз — на мои ноги: куда я ставил стопу, как переносил на неё вес. Удар… пятка поехала по песку — Бранд остановил меня ладонью, притоптал песок носком у моей ноги, дал переставить ногу и только тогда махнул: дальше.
— Satis, — произнёс Бранд.
Он кивнул и направился к столбу Дакса.
«Неплохо, так неплохо», — мысленно повторил я.
Ударил.
Ещё десять раз.
Ещё…
Солнце поднималось всё выше. Жара. Я бил по плетёнке. Неподалёку от меня колотил свой столб Дакс. Бух — и шаг назад, за свою черту. Бух — и назад. Раз за разом, не сбиваясь. То, чему учил его Бранд. Бранд наблюдал за его ударами, задумчиво потирал подбородок.
После обеда, я вышел из столовой во двор. Зажмурился от яркого солнечного света. От нагретого песка несло сухим жаром, и воздух над двором чуть заметно дрожал. Тени под навесами сжались в узкие чёрные пятна.
Бойцы побрели к столбам — те, кому не нужно было выходить завтра на арену. Дакс среди них: с копьём на плече. Остальные уселись в тени под навесами. Я присоединился к отдыхающим: издали наблюдал за тренировками.
Ветераны под навесом будто бы нехотя переговаривались, в основном — на латыни. Я слушал эти разговоры вполуха, изредка ловил знакомые слова. Фракиец говорил с забавным акцентом; галл отвечал ему — слегка картавил.
Бойцы разбавляли латынь словами на родных языках — там, где не хватало латыни. Я отметил, что они понимали друг друга. Это были люди из разных земель, а беседовали они сейчас на одном языке, раньше чужом для каждого из них.
Я слушал их; и снова и думал о том, что мне досталось в этом времени не самая плохая локация. Римская республика сейчас процветала (Спартак отвоевался, Помпей гонял пиратов). Где бы я сейчас нашёл похожие бытовые условия?
Воду в термы, где я мылся, вели по акведукам за десятки километров — самотёком, с таким выверенным уклоном, что она нигде не застаивалась и не уходила через край; я тридцать лет считал такие уклоны и знал им цену.
Дорогу, по которой меня пригнали в Капую, отсыпали слоями и подняли таким образом, чтобы с неё стекала вода. Эта дорога переживёт не одну империю. Уж точно просуществует дольше, чем построенные мной дороги.
Раствор здесь мешали с вулканическим пеплом, и он твердел прямо под водой; над этим бились и в моё время. Арки держали своды зданий, римская монета ходила и в Азии, хлеб в римские города везли морем со всего Средиземноморья.
Для комфортного быта не хватало разве что электричества. И интернета. И телефонной связи. Хотя, кому бы я сейчас позвонил? Домой, в своё время — даже в известном мне будущем сотовая связь не связывала абонентов сквозь время.
А у меня на родине сейчас, в этот самый год, кочевали сарматы: железо, кони, курганы с похороненными в них вождями племён — и ни городов, ни письменности, ни каменных строений. А ещё там холодновато.
Я прикрыл ладонью глаза: спрятал их в тени от слепящего солнца. Увидел, как Дакс всадил копьё в столб. В столб, а не в… Я нахмурился. Вытер о тунику вспотевшие ладони. Заметил, что из северного крыла вышел Бранд.
Бранд вышел на середину двора и скомандовал:
— Ad me!
«Ко мне!»
Стук у столбов стих. Отдыхавшие под навесами бойцы поднялись со своих мест, отряхнули с туник пыль и двинулись к Бранду — кто дожёвывал на ходу, кто подтягивал пояс. Дакс подошёл последним, так и не выпустив из рук копьё.
Мы встали полукругом. Снова смешались в одну группу: те, кто сегодня отдыхал и кто тренировался. Бранд обвёл нас взглядом, заложил руки за спину. Молчал. Ждали и мы — молча, под жгущим затылки солнцем.
Из своего крыла показался Требоний. Серьёзное выражение на лице, в руке — восковая табличка. Подошёл к нам, прошёлся вдоль нашего полукруга, стал рядом с Брандом. Опустил взгляд на табличку и приступил к чтению.
Уже через десяток секунд я понял: Требоний зачитывал имена. Называл имя за именем. Двор притих; остался только голос Требония да голоса Капуи, которые звучали за воротами людуса: будто бы в другом мире.
Я пропускал мимо ушей незнакомые слова — заострял внимание только на именах. Требоний называл пары бойцов, которые сразятся завтра на арене: знакомые мне имена звучали вперемешку с незнакомыми.
Ветераны встречали свои имена спокойно — за плечами у каждого пять, десять, пятнадцать боёв. Один, услышав своё имя, усмехнулся и качнул головой; стоявший рядом со мной ветеран переступил с ноги на ногу и сжал губы.
Потом сквозь череду имён пробилось знакомое слово:
— …Germanus…
Рудольф говорил: меня внесли в список просто «германцем по крови» — а ветеранов звали прозвищами, «взятыми на песке». Требоний назвал имя моего соперника. Вот только я его не разобрал.
Дакс толкнул меня локтем.
— Квинт, — шепнул он. — Квинт.
Я кивнул Даксу.
Справа от меня стоял жилистый новичок южанин. На одном из имён он застыл — плечи новичка поднялись, дыхание сбилось. Я посмотрел на него. Заметил, как южанин сжал кулаки — спрятал внутри них большие пальцы.
Он не шевелился и глядел перед собой, на Требония; только кадык дёрнулся, когда южанин судорожно сглотнул. Требоний перевернул табличку и стал читать пары на послезавтра. Снова латынь, снова чужие имена.
Требоний читал дальше.
Ближе к концу списка в череде имён прозвучали два слова:
— …sine missione.
Головы бойцов повернулись к Даксу. Посмотрел на Дакса и Бранд. Эти два слова я понял. Рудольф растолковал мне их ещё на прошлой неделе, у колодца: с такого боя одного из двоих бойцов уносят мёртвым — обязательно.
Ветераны поняли эти слова без перевода. Кто постарше, задержал взгляд на Даксе и тут же опустил глаза; новичок южанин переступил с ноги на ногу; Ворон равнодушно вздохнул; Спикул сплюнул на песок.
Дакс кивнул, будто услышал то, чего давно ждал; переложил копьё из руки в руку. Требоний опустил табличку, и полукруг качнулся, начал распадаться. Бойцы отходили к навесам и к столбам, вполголоса переговаривались.
Я должен был почувствовать облегчение? Я оглянулся на лазарет. Дверь там была открытой настежь. Ещё недавно оттуда на весь двор кричал рыжий. Теперь там было пусто и тихо. Надолго ли?
Бойцы разошлись, но не все: Бранд поднял руку, и жилистый южанин остался стоять рядом с ним. Южанин не двигался с той минуты, как Требоний прочёл его имя, — плечи неподвижные, глаза смотрели в песок.
Бранд кивнул в сторону оружейной, и южанин пошёл туда — на прямых ногах. Дакс остался рядом со мной. Оперся на копьё, воткнув его торцом в песок, и заговорил: торопливо, без умолку.
Говорил он вполголоса, мешая латынь с родным наречием. Я разбирал одно слово из пяти: копьё, новичок, снова копьё. Дакс показывал руками: отводил ладонь за плечо, будто держал древко, и тыкал перед собой.
Метка и дистанция? То, чему учил его Бранд? Я кивнул. Хотя понимал едва ли половину слов Дакса; но Дакс порадовался и этому кивку. Он заговорил снова, ещё быстрее; помогал себе в рассказе жестами.
Он воткнул копьё в песок, отступил от него и разыграл воображаемый бой. Одной рукой поднял перед собой невидимый щит — до груди, почти до подбородка. Показал, как будет защищаться соперник?
Другой рукой Дакс ткнул поверх этого щита, раз и другой. Словно говорил мне: полезет — не подпущу. Он засмеялся, ударил себя по колену. Руки у него не находили покоя — то тянулись к древку, то взлетали в воздухе.
От компании беседовавших под навесом ветеранов отделился Нумид. Он подошёл к нам, обронил пару слов на латыни и хлопнул Дакса по плечу. Дакс улыбнулся — нервно; его губы улыбнулись, а руки всё не унимались.
Нумид выдернул копьё из песка и отступил на шаг. Выставил перед собой левую руку — обозначил жестом край большого щита: от подбородка до колена. Правой качнул копьё: наконечник пошёл поверх этой руки.
Показал бей: не в щит, а туда, за воображаемый край — в плечо, в лицо, в кисть. Нумид ткнул копьём в невидимого противника, потом опустил ладонь к бедру и снова уколол. Будто показал: доставать поверх кромки.
Он вернул копьё Даксу и кивнул: попробуй. Дакс отвёл древко и ударил. Нумид опустил ему локоть пониже, довернул кисть. Дакс уколол снова, и на этот раз жало прошло над воображаемым щитом увереннее.
Нумид хмыкнул, похлопал Двкаса по плечу и вернулся к ветеранам. Дакс проводил его взглядом и кивнул сам себе. Тут же вздрогнул и резко повернул голову: стукнула о стену дверь оружейной. Повернулся и я.
Из оружейной вышел новичок-южанин. С оружием, в доспехах. На подоле его стёганки я заметил бурые пятна, въевшиеся в ткань. Поножа, шлем, короткий меч, большой щит (от подбородка до голени).
Этот комплект я узнал. В нём рыжий Катурикс дрался на прошлом мунусе, в нём его и унесли с арены. Стёганку постирали. Но полностью кровь не оттёрли. Комплект нашёл нового хозяина.
Южанин продел руку в скобу щита, качнул им (примерился к весу), поправил шлем. На нас он не посмотрел. Пальцы у него бегали по краю щита, снова и снова проверяли ремень скобы и словно подсчитывали вмятины.
Я постоял между ними — справа Дакс с копьём, слева южанин в доспехах и с оружием мертвеца. Южанин переминался с ноги на ногу. Я поднял руки к лицу, посмотрел на свои пальцы, сжал их в кулаки. Они не дрожали.
Подумал о том, что мой первый бой в качестве гладиатора состоится уже завтра. Меньше месяца на подготовку. Хватит ли того, чему я научился за три недели, чтобы выжить? Сам себя поправил: не выжить — победить.
Вечером из столовой вытащили столы и составили их в один длинный ряд поперёк двора, торец к торцу, словно готовились к свадьбе. У кухонной двери, в десяти шагах от валетудинария, развели огонь прямо на земле. Повар ворочал на прутьях куски мяса, отдёргивал пальцы и ругался, когда жир капал в угли и вспыхивал. Дым стелился по двору. Солнце ушло за крышу, тень накрыла двор до самого кухонного крыла. Факелы вдоль стен зажгли заранее; они трещали и роняли на землю искры.
Ворота распахнули настежь. В проёме ворот толклись люди с ближайших улиц: задние напирали на спины тех, кто стоял впереди, и вытягивали шеи. Свет наших факелов освещал их лица. Люди разглядывали нас в открытую, показывали на нас пальцами и говорили в полный голос. Парень в заляпанной тунике жевал свой хлеб и хохотал с набитым ртом. Женщина подняла ребёнка повыше и показала ему на наш стол. Двое спорили, загибая пальцы: один держал другого за плечо, не позволяя уйти.
Мальчишки пролезали у взрослых под локтями к самому порогу. Охранник отогнал их древком, но через минуту они пролезали снова. Один из мальчишек показывал приятелям, как бьют мечом. Приятели его поддержали: устроили в воротах людуса потешный бой. Я понаблюдал за их сражением. Видел, как за спинами толпы ходила старуха с корзиной, она совала людям в руки солёные бобы; ей платили, не отрывая любопытных и будто бы завистливых взглядов от нашего стола.
За столом во дворе собрались те, кто выйдет завтра на песок арены. Ветераны уселись ближе к жаровне, где на углях источало приятный аппетитный аромат мясо. Свободные места остались с другого края — я примостился там, напротив жилистого новичка южанина. Дакс остался в столовой (там ели бойцы, не участвовавшие в завтрашних боях). Пару минут назад мы обменялись с ним парой фраз — мне не показалось, что он мне завидовал. Я взял со стола кусок хлеба, придвинул к себе чашу.
Ветераны стучали локтями о доски стола, звуки их голосов разносились по двору. Один рвал мясо зубами и говорил с полным ртом. Второй разливал вино по чашам соседям и себе, не дожидаясь просьб. Третий тыкал пальцем в сторону ворот и будто бы вызывающе хохотал. Смеялись ветераны явно громче, чем стоило бы смеяться над шутками; хлопали друг друга по плечам. Пили торопливо, кувшин опустел быстро — с кухни (по сигналу из-за стола) принесли ещё один.
Сидевший напротив меня южанин положил кулаки по обе стороны миски и смотрел в неё, точно сканировал состав её содержимого. Когда ветераны за столом хохотали, он опускал руки и вытирал ладони о тунику. Спикул бросил себе в миску мясо. Бранд устроился у самого края (будто бы отдельно от нас): придвинул кружку и ел медленно, поглядывая то на ворота, то на нас — в беседе ветеранов не участвовал, а те его словно не замечали. Перед нами лежали мясо и хлеб. Вино подали неразбавленным.
Я сунул в рот кусок хлеба. Корка была ещё тёплая, мякиш прилипал к пальцам. Мясо оказалось жилистым, подгоревшим; жевать его пришлось долго. Со стороны углей несло жаром и дымом. Я ел, и посматривал на ветеранов. Не выпускал из поля зрения и ворота. Краем глаза заметил, как через порог с улицы в мою сторону показал пальцем мужчина в бурой тунике; он сказал соседу два слова, и оба засмеялись. Я услышал, как Спикул разговорился со своим соседом по столу.
Увидел: Спикул поднял левую руку и согнул её в локте — будто бы изобразил щит размером от подбородка до бедра. Сосед кивнул. Тогда Спикул поднялся из-за стола, занёс правую руку в широком замахе. Тут же сместился в сторону — точно занял место своего противника — шагнул под собственный замах (напомнил о нём жестом): левым плечом подался вперёд, вплотную к тому месту, где стоял бы нападающий. Он замер, взглянул на собеседников и развёл руками.
Ветераны захохотали. Ветеран (галл) хлопнул ладонью по столешнице так, что подскочили миски, и крикнул Спикулу через весь стол четыре слова на латыни — они прозвучали для меня, как лишённые смысла звуки. Сосед поколотил его кулаком по спине и всё повторял неразборчивую фразу, тыча пальцем в землю. Зрители в воротах вытянули шеи: там тоже смотрели на Спикула. Спикул отмахнулся и сел. Южанин напротив меня катал между пальцами хлебный мякиш.
Я посмотрел на то место, где только что стоял Спикул. Вспомнил, ту сценку, которую он разыграл. Сообразил: этот шаг под удар я уже видел — на арене. Или мне показалось? Я сунул в рот новую порцию хлебной корки. Нет, действительно видел — в том бою, где ранили Катурикса. Мурмиллон с рыбой на гребне шлема тогда толкал рыжего окованной шишкой щита — бил в одну точку. А под конец, когда рыжий занёс клинок за спину, мурмиллон шагнул ему навстречу и вбил шишку щита в его грудь.
Я положил на доску так и не доеденный кусок хлеба и вытер пальцы о тунику. Сосед сказал Спикулу несколько слов на латыни — я не разобрал ни одного — и кивнул в мою сторону. Спикул обернулся, посмотрел на меня, перелез через скамью и пересел ближе. Спикул заговорил вполголоса: длинная фраза, за ней фраза покороче, потом ещё одна. Я выхватывал отдельные слова — scutum, pedes — но смысл его монолога не уловил. Спикул замолчал — выжидающе посмотрел мне в глаза.
Я покачал головой. Спикул секунд десять подумал, взял свою миску и поставил её на край стола. Рядом поставил вторую, пустую; сдвинул их край к краю. Толкнул одну рукой — вторая миска проехала по столешнице. Толкнул ещё раз, и ещё: тот же эффект. Потом он убрал вторую миску, а на её место положил ложку. Толкнул — миска съехала по черенку и остановилась, ложка осталась лежать. Спикул сдвинул на край стола почти всё: миску, ложку, хлебные корки. Осталась одна миска.
Он показал её мне и поднял палец: один. Махнул правой рукой, размашисто. Левой рукой будто бы показал движение прямо на этот замах и остановил её на полпути. Снова поднял палец: один. И покачал головой. Потом он ткнул пальцем в меня, а следом — в пустое место рядом со мной. Я покачал головой. Спикул выдохнул через нос, потёр щетину на подбородке и постучал пальцем по доске рядом с миской.
На том конце, где сидели ветераны, зашумели. Я невольно взглянул туда. Двое ветеранов кричали друг на друга через стол, будто бы спорили и не желали друг другу уступать. Тогда один пустил по доскам монету. Она прокатилась между мисок и легла кверху чеканным профилем. Тот, кто бросил, захохотал и хлопнул ладонью по столу, а второй махнул рукой, поднялся и, ворча, пошёл к кухне.
Я посмотрел на монету. Голова — мужской профиль. «Орёл».
Я поднял глаза на ворота. Встретился взглядом с глазами стоявшего там мальчишки лет восьми: тот держался за створку и смотрел на нас, разинув рот.
— Пап, ты скоро домой?
Артём замер в дверном проёме. Портфель брошен на пол, куртка нараспашку, снег на плечах ещё не растаял.
Из кухни пахло жареной картошкой…
Стоп.
Я тряхнул головой, прогнал воспоминания, вернул свой взгляд на лицо Спикула.
В груди громко колотилось сердце.
От дальней стены, где стояли палусы, доносился стук: дерево ударялось о дерево. Бух. Бух. Бух.
Дакс?
Бранд повернул голову в ту сторону: пару секунд прислушивался, затем хмыкнул и снова поднёс ко рту кружку.
Спикул тем временем продолжал наставления. Он ткнул пальцем вниз, себе под ноги, и сказал несколько слов; я разобрал одно — pedes. Потом он поднял передо мной раскрытые ладони: вот руки. И притопнул ногой под столом. Я посмотрел на его ноги, потом на руки.
Нога идёт раньше руки?
Южанин напротив меня по-прежнему смотрел в миску. Мясо перед ним лежало нетронутым.
Спикул поднял кувшин и налил мне доверху. Кивнул на мою кружку.
Я взял кружку обеими руками и отпил немного. Вино было кислое, терпкое и крепче того, что давали к каше. Я поставил кружку на стол и отодвинул её от себя. На дальнем конце стола закричали, чтобы принесли третий кувшин.
На «раз» левая пошла к груди, правая — ей навстречу, и ладонь легла на ладонь под подбородком. На «два» правая рука накрыла левую сверху и придержалась к ней. На «три» левая выходила из-под правой и тянула воображаемую сику на себя, и пальцы смыкались на пустоте.
Дальше пошёл удар: замах, диагональ, доворот. Рука прошла вдоль чёткой линии, бедро довёрнулось, за ним потянулось плечо, и кисть дошла до конца дуги без рывка.
Я вытер о тунику вспотевшие ладони и начал заново. На очередном повторе поймал себя на том, что не дышу: выдохнул, отсчитал два вдоха и прогнал связку ещё дважды.
Дакс спал на соломе в двух шагах от меня. Перед тем как заперли дверь камеры, он долго не давал мне начать тренировку: сидел на тюфяке, размахивал руками, тыкал себя в грудь, потом показывал на меня.
Говорил он на своём, гортанном, наречии (не на латыни). Из всей его речи я не выловил ни одного знакомого слова.
Дакс разводил ладони, словно показывая длину древка копья, сводил их снова и смеялся. Под конец он поймал меня за запястье, сжал их и кивнул на дверь камеры — на ту, через которую я утром пойду к воротам.
Потом он лёг лицом к стене, сжал в кулаке амулет.
Я посмотрел на него сверху вниз.
Удар, перехват…
Завтра проделаю те же движения на арене.
Завтра, или уже сегодня?
Мне было одиннадцать. Тогда, в ночь перед первым официальным боем на ринге, я долго лежал поверх одеяла с открытыми глазами. Сумка уже стояла у двери, собранная с вечера, и я поднимался к ней трижды: проверял, на месте ли кеды, на месте ли капа.
Я считал тогда трещины на потолке, сбивался на третьем десятке и начинал сначала. За стеной шумели соседи, потрескивала под напором ветра оконная рама. Под утро я задремал, и меня почти сразу растолкали: в восемь часов я должен бы сесть в автобус.
В раздевалке перед соревнованиями пахло мятными конфетами — я чётко запомнил тот запах. Пацан, с которым меня свели, был на голову ниже, но шире в плечах; бил только правой. Три раунда, гонг, ведро в углу.
Проиграть тогда значило… просто проиграть: домой мы поехали в одном автобусе — и те, кто выиграл, и те, кому не повезло.
Дакс всхрапнул и повернулся на другой бок; солома под ним зашуршала.
Я продолжил: замах, диагональ, доворот. Рука снова прошла чисто.
В кулаке у Дакса скрипнул шнурок амулета: пальцы разжались во сне. После этого в камере стало тихо.
Левое плечо чуть побаливало. Я потёр его: размял мышцу пальцами. Хватит, надо спать.
Я лёг. Солома в тюфяке свалялась, колола сквозь ткань. На языке ещё держался привкус вина. Пальцы пахли горелым жиром и дымом от углей.
За дверью прошёл охранник. Я привычно подсчитал его шаги: один, два, три, четыре — поворот. Охранник пошёл обратно — один, два, три, четыре.
Я посмотрел на тёмный прямоугольник окна.
Уверенно подумал: бой не завтра — он будет сегодня.