Г. Жозефу Стевенсу

Я никогда не стыдился, даже перед молодыми писателями-современниками, того восхищения, какое внушает мне Бюффон, но не к его душе, не к душе этого ученого, изображавшего нам природу во всем ее великолепии, взываю я сегодня. О нет.

Скорее обратился бы я к Стерну и сказал бы ему: «Снизойди с неба иди восстань из Елисейских полей и вдохнови меня на песню в честь этих славных, добрых собак – песню, достойную тебя, сентиментальный шутник, шутник бесподобный! Возвратись верхом на том бессмертном осле, что всегда сопровождает тебя в памяти потомства; а главное, чтоб этот осел предстал перед нами не иначе, как с незабвенной корочкой хлеба, любовно прикрепленной хозяином к его уздечке». К черту академическую музу! Что я с ней буду делать, с этой старой ханжой! Я призываю простодушную, безыскуственную музу, полную жизни горожанку – и да поможет она мне воспеть этих славных собак, бедных, грязных собак, которых все отгоняют, словно зачумленных или паршивых, все, кроме их сотоварища-бедняка да поэта, который смотрит на них взглядом собрата.

Плевать мне на собаку-красавицу или красавчика – этого четвероногого фата – кинг-чарльз датскую, моську или болонку, которые до того влюблены в себя, что бесцеремонно суются под ноги или прыгают на колени к посетителю, словно уверенные в своей привлекательности, шумливые, как дети, глупые, как лоретки, подчас сварливые и дерзкие, как прислуга! Плевать мне на этих змей о четырех лапах, вечно дрожащих и праздных, которые именуются левретками и в острой морде которых нет настолько чутья, чтобы разыскать друга по следам, а в сплюснутой голове – настолько ума, чтобы играть в домино. На место, несносные дармоеды!

Сидите себе по своим уютным, мягким конурам. Я воспеваю собаку грязную, бедную, собаку бездомную, собаку-бродягу или собаку-акробата – собаку, инстинкт которой, как и инстинкт бедняка, цыгана и гаера, до тонкости изощрен нуждою, этой доброй матерью, этой истинной покровительницей всякого изощрения и развития.

Я воспеваю собак горемычных, тех, что одиноко бродят по кривым переулкам огромного города, как и тех, что, приставь к бесприютному человеку, сказали ему своими умными моргающими глазами: «Возьми меня с собой и, быть может, нам удастся, слив две наши бедственные жизни, найти хоть немножко счастья».

«Куда спешат собаки?» – вопрошал когда-то Нестор Рокплан в бессмертном фельетоне своем, который сам он, наверное, уже позабыл и который доныне остался памятным лишь мне, да, быть может, еще Сент-Беву.

Куда спешат собаки, спрашиваете вы, ненаблюдательные люди? Они спешат по делам.

И у них есть свои деловые встречи, любовные свидания. В туман, в метель, в слякоть, в палящий зной, под проливным дождем они спешат, трусят, бегут, проскальзывая под экипажами, подгоняемые блохами, побуждаемые страстью, потребностью или велением долга. Подобно нам, они с раннего утра уже на ногах – в поисках пропитания, в погоне за удовольствиями. Некоторые из них находят ночной приют где-нибудь в развалинах предместья, а потом ежедневно в урочный час приходят просить подаяния у дверей одной из кухонь Паля-Рояля; другие целыми стаями бегут за пять лье, чтобы разделить между собою трапезу, уготованную им милосердием какой-нибудь шестидесятилетней девы, отдавшей свое незанятое сердце животным, ибо ведь глупые мужчины пренебрегли им.

Есть и такие, которые, подобно беглым неграм, обезумев от желания, в известные дни покидают свои селения и устремляются в город, чтобы повертеться и попрыгать часок-другой вокруг красавицы-суки, несколько небрежной в своем туалете, но горделивой и признательной.

И все они чрезвычайно аккуратны – без всяких записей, без памятных книжек и бумажников!

Знакомы ли вы с ленивой Бельгией и любовались ли вы, подобно мне, этими могучими псами, запряженными в тележку мясника, молочницы или булочника и выражающими своим победным лаем горделивое удовольствие, которое они испытывают от соперничества с лошадьми?

А вот два существа, принадлежащие к еще более цивилизованной среде! Позвольте мне ввести вас в комнату клоуна во время его отсутствия. Крашеная деревянная кровать без занавесок, со сползающим на пол одеялом, загаженным клопами, пара соломенных стульев, чугунная печка и два-три поломанных инструмента. Печальная обстановка! Но взгляните, пожалуйста, на эти два умных создания в истрепанных, но все еще пышных нарядах, в головных уборах воинов или трубадуров, уставившиеся с сосредоточенностью колдунов на неведомое зелье, которое потихоньку кипит на растопленной печке и из которого торчит воткнутая в него длинная ложка, словно высоко вздымающийся флагшток, возвещающий об окончании стройки.

Не справедливо ли будет, чтобы столь усердные комедианты, прежде чем пуститься в путь, наполнили желудок густым сытным супом? И неужели вы не будете снисходительны к маленькому проявлению чувственности у этих бедных тварей, которым с утра до ночи приходится преодолевать равнодушие публики и выносить несправедливость хозяина труппы, забирающего себе львиную долю и съедающего суп за четверых!

Сколько раз созерцал я с улыбкой умиленья этих философов на четырех лапах, этих услужливых, покорных или преданных рабов, которых республиканский словарь отлично мог бы причислить к должностным лицам государства, если бы только республика, чрезмерно поглощенная заботами о благоденствии людей, нашла время воздать по заслугам и псам.

И как часто думалось мне, что, быть может, для воздаяния за все это мужество, за все это терпение и труды, есть все-таки где-нибудь (как знать, в конце концов!) особый рай для собак, для этих славных бедных собак, грязных и измученных. Ведь уверяет же Сведенборг, будто существует особый рай для турок и особый – для голландцев! Пастухи Виргилия и Теокрита, состязаясь в искусстве пения, ожидали получить в награду круг доброго сыру, флейту хорошей работы или козу с переполненными сосцами. Поэт, воспевший бедных собак, получил в награду за это прекрасный жилет роскошного и в то же время блеклого цвета, глядя на который, невольно думаешь о бледном осеннем солнце, о красоте отцветающих женщин и о последних ясных днях уходящего лета.

Никто из присутствовавших в тот день в таверне на улице Вилла-Гермоза не забудет, с какою стремительностью художник скинул с себя этот жилет, чтобы отдать его поэту: настолько живо почувствовал он, что хорошо и благородно было воспеть этих бедных собак.

Так великолепный итальянский тиран доброго старого времени преподносил божественному Аретино то украшенный драгоценными камнями кинжал, то придворную мантию за изысканный сонет или забавную сатирическую поэму.

И всякий раз, что поэт надевает этот жилет, он невольно думает об этих добрых псах, о собаках-философах, о последних ясных днях уходящего лета и о красоте отцветающих женщин.