В прекрасном саду, где, казалось, любовно медлили прощальные лучи осеннего солнца под зеленоватым небом, по которому, подобно странствующим материкам, плыли золотые облака, четверо детей, четыре славных мальчиков, без сомнения, утомившись играми, завели беседу меж собой.

Один говорил: «Вчера меня повели в театр. Там в величественных и мрачных дворцах, в глубине которых виднеются море и небо, говорят нараспев мужчины и женщины, серьезные и тоже мрачные, но гораздо более красивые и нарядные, чем все, кого мы видим обыкновенно. Они то угрожают друг другу, то умоляют, то предаются отчаянию и часто хватаются за рукоять кинжала, заткнутого за пояс. Ах, как это прекрасно! Женщины там гораздо красивее и выше ростом тех, которые приходят к нам в гости, и хотя они кажутся страшными с их большими впалыми глазами и пылающими лицами, все-таки нельзя не полюбить их. Становится страшно, хочется плакать и все-таки приятно… И потом – что особенно странно – является желание быть так же одетым, делать и говорить то же самое, что они, и произносить слова таким же певучим голосом…»

Один из четырех мальчиков, который уже несколько секунд не слушал товарища и с напряженным вниманием всматривался в какую-то деталь на небе, вдруг сказал: «Смотрите, смотрите! Видите вы Его? Он сидит вот на том одиноком облачке, на маленьком огненном облачке, которое медленно плывет… И Он тоже будто смотрит на нас».

«Да кто же это?» – спросили остальные. «Бог! – ответил он тоном глубокого убеждения. – Ах, Он уже далеко, сейчас Его уж будет невидно… Он, наверное, путешествует, посещает разные страны. Смотрите, сейчас Он будет над теми деревьями, вон там, почти на горизонте… А теперь Он спускается за колокольню… Ах, Его уж больше не видно!» И ребенок еще долго стоял, повернувшись в ту сторону и устремив на линию, которая отделяет землю от неба, пристальный взгляд, светившийся неизъяснимым выражением экстаза и сожаления. «Ну и глуп же он со своим Господом Богом, которого никто не видит, кроме него, – сказал третий мальчик, вся фигурка которого была отмечена какой-то особенной живостью и жизненностью. – Вот я так расскажу вам кое-что такое, чего с вами, наверное, никогда не случалось и что будет поинтереснее вашего театра и ваших облаков. Несколько дней тому назад родители мои взяли меня с собой в путешествие, и так как в гостинице, где мы остановились, не хватило для всех нас кроватей, то решили, что я буду спать в одной постели с моей няней, – он притянул поближе к себе своих товарищей и продолжал, понизив голос: – Это, знаете ли, такое странное чувство, когда лежишь не один, а в одной постели с няней в темноте. Та к как мне не спалось, то я сталь забавляться в то время, как она спала: гладил ее руки, шею, плечи. Руки и шея у нее гораздо полнее, чем у других женщин, а кожа такая нежная-нежная, словно почтовая или шелковая бумага. Это было так приятно, что я еще долго делал бы это, если бы мне не стало вдруг страшно – страшно, что вдруг она проснется, во-первых, и еще страшно сам не знаю чего. Потом я зарылся головой в ее волосы, которые падали у нее по спине, густые, как грива, и такие душистые – вот как цветы сейчас в саду, уверяю вас. Попробуйте когда-нибудь, если вам удастся, сделать то же самое, и вы увидите!»

Говоря таким образом, юный виновник столь удивительного открытия смотрел кругом широко раскрытыми глазами, словно изумленный всем тем, что он все еще переживал, а лучи заходящего солнца, просвечивая сквозь его косматые рыжие кудри, зажигали вокруг его головы сернистое сияние страсти. И было легко угадать, что этот не станет тратить жизнь на поиски Божества за облаками, но нередко будет находить его в совсем ином.

Наконец четвертый сказал: «Вы знаете, что дома мне живется невесело; меня никогда не берут в театр: мой опекун слишком скуп; Бог не заботится обо мне и о моих печалях, и у меня нет красивой няни, которая баловала бы меня. Мне часто думалось, что одно только было бы удовольствием для меня: идти все прямо, прямо, куда глаза глядят, так, чтобы никто даже и не знал об этом, и видеть все новые и новые страны. Мне никогда и нигде не бываешь хорошо и всегда кажется, что в других местах мне будет лучше, чем там, где я нахожусь. Та к вот, на последней ярмарке в соседнем селе я видел троих людей, которые живут так, как мне хотелось бы жить. Вы-то не обратили на них внимания. Они были высокого роста, почти совсем черные и очень гордые, несмотря на свои лохмотья: у них был такой вид, будто они решительно ни в ком не нуждаются. Их большие темные глаза стали совсем блестящими, когда они заиграли; и такая удивительная это была музыка, что от нее хотелось то плясать, то плакать, а не то и плясать и плакать вместе, и казалось, что с ума можно сойти, если слишком долго ее слушать. Один из них, медленно водя смычком по струнам скрипки, словно рассказывал о каком-то горе; другой, заставляя скакать свой молоточек по струнам маленького фортепиано, подвешенного ремнем к его шее, будто смеялся над жалобой своего соседа, между тем как третий время от времени бил с необычайною силою в цимбалы. Они были так довольны сами собою, что продолжали эту дикую музыку даже тогда, когда толпа уже разошлась. Наконец они подобрали полученные гроши, взвалили на спины свои пожитки и ушли. А я, желая узнать, где они живут, следовал за ними издали до самой опушки леса и только тогда понял, что они нигде не живут. Тут один из них сказал: „Не раскинуть ли нам шатер?“ – „По-моему, незачем, – ответил другой. – Ночь так хороша!“ Третий же говорил, считая выручку: „Эти люди не чувствуют музыку, а их женщины пляшут, словно медведи. К счастью, меньше, чем через месяц, мы будем уже в Австрии, там народ куда приятнее“. – „Не отправиться ли нам лучше в Испанию: время ведь близится к осени. Уйдем-ка до наступления дождей и будем промачивать только наши глотки?“ – сказал один из его товарищей. Я все запомнил, как видите… Потом они выпили по чарке водки и заснули, оборотившись лицом к звездам. Мне сначала хотелось попросить их взять меня с собою и выучить меня играть на их инструментах, но я не посмел, потому что ведь всегда очень трудно решиться на что-нибудь, и еще потому, что я боялся, как бы меня не поймали и не вернули прежде, чем я успею выбраться из Франции».

Безучастный вид трех остальных мальчиков навел меня на мысль, что этот ребенок был уже непонятым среди них. Я внимательно всмотрелся в него: в его взгляде, в очертаниях его лба, преждевременно обозначалось уже что-то роковое, обыкновенно отталкивающее людей, во мне же, не знаю, право, почему, вызвавшее такую симпатию, что на минуту у меня шевельнулась странная мысль: быть может, у меня есть брат, о котором сам я ничего не знал до сих пор?

Солнце уже зашло. Воцарилась торжественная ночь. Дети расстались: каждый пошел своей дорогой, чтобы бессознательно для себя, в зависимости от разных обстоятельств и случайностей, вершить свою судьбу, возмущать ближних, тяготеть к славе или к бесчестию.