Вчера на бульваре, в толпе, я ощутил мимолетное прикосновение таинственного Существа, с которым я всегда искал встречи и облик которого тотчас же узнал, хотя никогда раньше его не видел. Без сомнения, и Он желал того же по отношению ко мне, ибо, проходя мимо, многозначительно подмигнул мне, и я тотчас же последовал этому призыву. Я шел, ни на шаг не отставая от него, и скоро спустился вслед за ним в ярко освещенное подземелье, блиставшее такой роскошью, о которой ни один из дворцов Парижа не мог бы дать и самого отдаленного представления. Мне показалось странным, что, проходя так часто мимо этого волшебного убежища, я мог не заметить входа в него. Там царила сладчайшая и в то же время напоенная дурманом атмосфера, заставлявшая почти мгновенно отрешаться от томительного бреда жизни; и душа впивала там неизъяснимое блаженство, подобное тому, какое должны были испытывать путники, вкусившие плодов лотоса, когда, высадившись на волшебный остров, озаренный сиянием немеркнущего дня, они почувствовали, как под усыпляющий плеск звонкоструйных водопадов рождается в них желание никогда не возвращаться более к своим пенатам, к своим женам и детям, никогда не носиться более по высоким хребтам морских валов.

Там окружали меня странные лица, мужские и женские, отмеченные печатью роковой красоты, и мне казалось, что я уже видел их когда-то, но когда именно и в как их краях – этого я никак не мог припомнить; и лица эти внушали мне скорее братскую приязнь, чем то опасливое чувство, какое возникает обыкновенно при виде незнакомых людей. Если бы я попытался определить как-нибудь то особенное выражение, которое светилось в их взорах, я сказал бы, что никогда не видел глаз, горящих таким яростным отвращением к скуке и таким неугасимым желанием жить и ощущать жизнь.

Не успели мы с нашим хозяином сесть, как были уже добрыми старыми друзьями. Мы ели, мы пили без меры всевозможные замечательные вина и, что не менее замечательно, по прошествии нескольких часов мне казалось, что я не более пьян, чем он. Между тем мы прерывали время от времени обильные возлияния наши, чтобы предаться игре, этому сверхчеловеческому удовольствию, и нужно сказать, что я поставил на карту и проиграл свою душу с истинно геройской беспечностью и легкомыслием. Душа – вещь столь малоосязаемая, столь часто бесполезная, а порою и обременительная, что утрата ее не вызвала во мне и того легкого беспокойства, какое я испытал бы, обронив на прогулке свою визитную карточку.

Мы долго курили какие-то особенные сигары, которые несравненным вкусом и ароматом своим пробуждали в душе тоску по неведомым странам и неизведанным радостям; и упоенный всеми этими наслаждениями, я схватил полный до краев кубок и в порыве фамильярности, которая, по-видимому, нимало не шокировала его, дерзко воскликнул: «За ваше бессмертное здоровье, старый Козел!» Мы беседовали также о Вселенной, о ее сотворении и грядущем разрушении, о великой идее нашего века – т. е. о прогрессе и способности к совершенствованию, вообще обо всех формах человеческого самообольщения. На эту тему его светлость так и сыпал непринужденными, меткими остротами и притом поражал таким изяществом в оборотах речи, и, произнося самые забавные вещи, сохранял такое невозмутимое спокойствие, каких я не встречал ни у одного из наиболее прославленных человечеством мастеров слова. Он разъяснил мне нелепость разных философских систем, которые властвовали до сих пор над человеческим разумом, и соблаговолил доверить мне несколько основных истин, сущность и преимущества которых я однако не счел бы себя в праве открыть кому бы то ни было. Он был отнюдь не склонен жаловаться на ту дурную славу, какою его особа пользуется во всех частях света, уверял меня, что и сам он как нельзя более заинтересован в разрушении суеверия и признался, что лишь один-единственный раз испугался за свое могущество, а именно в тот день, когда некий проповедник, более хитроумный, чем его собратья, возгласил с церковной кафедры: «Любезные братья мои, когда пред вами будут превозносить успехи просвещения, памятуйте, что самая хитрая уловка Дьявола в том и состоит, чтобы уверить вас, будто он вовсе не существует!»

Воспоминание об этом знаменитом ораторе, естественно, привело нас к вопросу об академиях, и мой необыкновенный собеседник заявил мне, что во многих случаях он не отказывается направлять перо, речь и мысль наставников юности и что он почти всегда самолично, хотя и невидимо, присутствует на академических заседаниях.

Ободренный такими проявлениями его благосклонности, я спросил его, как поживает Господь Бог, и давно ли он с ним виделся. Он ответил беззаботным тоном, однако, не без оттенка прискорбия: «Мы раскланиваемся при встречах, но так, как раскланиваются два старых джентльмена, у которых чувство врожденной вежливости не может окончательно заглушить воспоминаний о былой вражде».

Едва ли Его Светлость давал когда-либо такую продолжительную аудиенцию простому смертному и я боялся злоупотребить этим. Наконец, когда вздрагивающая от холода заря уже заглядывала в побелевшие оконные стекла, эта именитая персона, воспетая столькими поэтами и пользующаяся услугами стольких философов, которые, сами того не ведая, работают ей во славу, сказала мне: «Я желаю, чтобы вы сохранили обо мне хорошее воспоминание, и хочу доказать вам, что, хотя обо мне и говорят много дурного, но и я бываю иногда добрым малым, bon diable, как выражаются у вас в просторечии. Чтобы вознаградить вас за ту непоправимую утрату, которую вы понесли, лишившись своей души, я дарую вам все то, что вы получили бы с меня, если бы в нашей игре счастье оказалось на вашей стороне, а именно – средство облегчать и побеждать в течение всей вашей жизни этот своеобразный недуг – Скуку, источник всех ваших болезней и всех ваших жалких совершенствований. Отныне вам не придется испытывать ни одного желания, которое я не помог бы вам осуществить; вы будете властвовать над пошлыми душами себе подобных; вы будете окружены лестью и даже поклонением; деньги, золото, бриллианты, сказочные дворцы сами будут стекаться к вам и просить, чтобы вы их приняли без малейшего усилия с вашей стороны для завладения ими; вы будете менять отечество, переноситься из страны в страну так часто, как только подскажет вам ваша фантазия; вы будете упиваться восторгами сладострастья, не ведая пресыщения, в чудесных краях, где всегда тепло и где женщины так же ароматны, как цветы, и так далее, и так далее…» – произнес он, поднимая и отпуская меня с благосклонной улыбкой.

Если бы не опасение унизить себя перед столь многолюдным собранием, я бы готов был броситься к ногам этого великодушного игрока, чтобы выразить ему благодарность за его неслыханные щедроты. Но мало-помалу после того, как я расстался с ним, непобедимая недоверчивость снова овладела мною, я уже не смел верить такому чудодейственному счастью и, ложась спать и все еще творя молитву по старой глупой привычке, повторял в полузабытьи: «Господи! Господи Боже мой! Сделай так, чтобы Черт сдержал свое обещание».