Когда мы вышли из казенной табачной лавки, мой приятель произвел тщательную сортировку своих денег: в левый карман жилета он положил небольшие золотые монеты, в правый – мелкое серебро, в левый карман брюк множество тяжелых су и наконец в правый – одну двухфранковую монету, которую он особенно тщательно осмотрел. «Какое странное и мелочное распределение», – подумал я.

Мы встретили нищего, который, дрожа, протянул нам свою фуражку. Я не знаю ничего более волнующего, чем немое красноречие этих молящих глаз, которые для впечатлительного человека, умеющего читать в них, выражают одновременно столько смиренья и столько укоризны. Он узрит в них нечто, приближающееся по глубине к тому сложному чувству, которое отражается в слезящихся глазах собаки, когда ее бьют.

Лепта моего приятеля оказалась гораздо более значительной, чем моя, и я сказал ему: «Вы правы, после удовольствия самому испытать удивление нет ничего приятнее, как поразить неожиданностью другого». «Это была фальшивая монета», – спокойно ответил он мне, как бы оправдываясь в своей щедрости.

Но в моем злополучном уме, вечно занятом исканием вчерашнего дня (какую утомительную способность даровала мне природа!), сейчас же явилась мысль, что подобное поведение моего приятеля может быть оправдано лишь желаньем создать событие в жизни этого бедняка, быть может, даже произвести опыт: какого рода последствия, пагубные или иные, может породить фальшивая монета в руках нищего? Не может ли она превратиться для него в настоящие деньги? Или же она доведет его до тюрьмы? Трактирщик или булочник, например, быть может, донесет на него, как на фальшивомонетчика или как на распространителя фальшивых монет. Между тем как в руках какого-нибудь мелкого спекулянта фальшивая монета могла бы стать источником целого богатства на несколько дней. Таким-то образом фантазия моя продолжала работать и дальше, наделяя крыльями ум моего приятеля и делая всевозможные выводы из всевозможных гипотез.

Но вдруг он прервал мои мечтания, повторив мои собственные слова: «Да, вы правы: нет большего удовольствия, как поразить человека, дав ему больше, чем он ожидал».

Я заглянул ему прямо в глаза и ужаснулся, увидев, что они блестели неподдельным чистосердечием. Мне стало ясно, что он хотел одновременно сделать доброе дело и выгодную аферу, сохранить сорок су и задобрить Господа Бога; попасть в рай без лишних издержек; иными словами, заполучить даром патент на наименование милосердного человека. Я почти готов был простить ему стремление к преступному наслаждению, в котором только что заподозрил его, я усмотрел бы нечто любопытное, своеобразное в том, что он способен ради забавы морочить бедняков, но я никогда не прощу ему бессмысленности его расчетов. Никогда не простительно человеку быть злым, но есть нечто достойное в сознании своей злости. Самый же неисправимый из пороков – это склонность делать зло по глупости.