Фанчиуле был превосходный шут и почти что друг Принца. Но для людей, обреченных своим положением на роль комиков, все серьезное имеет какую-то роковую притягательную силу, и, как ни странно представить себе, чтобы понятия отечества и свободы могли столь деспотически завладеть мозгом шута, но в один прекрасный день Фанчиуле принял участие в заговоре нескольких недовольных дворян!..

Повсюду найдутся благонамеренные люди, чтобы донести властям на этих желчно настроенных субъектов, стремящихся низвергнуть владык и перестроить общество, не спрашивая на то его согласия. Заговорщики и Фанчиуле были арестованы и приговорены к смерти.

Я готов поверить, что Принц был почти огорчен, увидев в числе непокорных имя своего любимого комика. Принц этот был не хуже и не лучше других принцев, но крайняя впечатлительность неоднократно делала его более жестоким и деспотичным, чем бывают обыкновенно люди его ранга. Страстно влюбленный в искусство и к тому же тонкий знаток его, он был поистине ненасытен в наслаждениях. Довольно равнодушный к людям и к вопросами нравственности, сам настоящий артист, он знал одного только опасного врага – Скуку, и те ухищрения, при посредстве которых он пытался избегнуть или одолеть этого тирана человечества, конечно, навлекли бы на него со стороны сурового историка эпитет «чудовища», если бы только в его владениях разрешалось писать о чем-либо, кроме того, что предназначено доставлять удовольствие или вызывать удивление, – одну из наиболее утонченных форм удовольствия. Великое несчастье этого Принца заключалось в том, что у него никогда не было достаточно обширной арены для его дарований. Много есть таких молодых Неронов, которые задыхаются в чересчур узких рамках и самое имя и благие стремления которых навсегда останутся сокрытыми от грядущих веков. Непредусмотрительное Провиденье даровало этому Принцу способности гораздо более значительные, чем его владения.

Вдруг разнесся слух, что владыка хочет помиловать всех заговорщиков; слух этот возник в связи с тем, что при дворе был объявлен парадный спектакль, в котором Фанчиуле выступал в одной из главных и лучших своих ролей и на котором даже, как говорили, должны были присутствовать все осужденные дворяне – верный признак великодушных намерений оскорбленного Принца, прибавляли легкомысленные люди.

От человека и по природе, и по направлению воли столь эксцентричного можно было ожидать всего, даже добродетели, даже милосердия, в особенности, если он мог почерпнуть в этом для себя какие-либо нежданные удовольствия. Но для тех, кто, подобно мне, имел возможность проникнуть в глубины этой своеобразной и больной души, казалось гораздо более вероятным, что Принц хотел испытать сценические таланты человека, осужденного на смерть. Он хотел воспользоваться случаем, чтобы сделать важное психологическое наблюдение и проверить, насколько обыкновенные способности артиста могут измениться или даже принять другой характер под влиянием необыкновенного положения, в котором он находится; было ли при этом в его душе и сколько-нибудь определенное намерение проявить милосердие? Это вопрос, которому никогда не удастся разъясниться.

Наконец знаменательный день наступил; маленький двор развернулся во всей своей пышности, и трудно представить себе, не видав все то великолепие, которым может блеснуть привилегированный класс маленького и небогатого государств, когда речь идет о настоящем торжестве. А это было вдвойне настоящее торжество – и по волшебству роскоши, и по тому волнующему души, таинственному интересу, который был с ним связан.

Фанчиуле особенно отличался в немых или немногословных ролях, которые часто бывают главными в драмах-феериях, символически изображающих таинства жизни. Он вышел на сцену легкой поступью и с полной непринужденностью, что еще больше убедило благородное общество в милосердии и доброте Принца.

Когда о каком-либо актере говорят: «Вот хороший актер», то при этом имеется в виду, что в действующем лице, которое он изображает, все же угадывается сам актер, то есть его искусство, усилие, воля. И если бы актер достиг по отношению к изображаемому им лицу того, чем были бы по отношению к общей неуловимой идее красоты лучшие античные статуи, но статуи чудесно одухотворенные, живые, движущиеся, зрячие, то это, конечно, был бы случай исключительный и совершенно непредвиденный. В этот вечер Фанчиуле был столь совершенным воплощением идеального, что невозможно было представить его себе иначе, как живым, возможным, вполне реальным. Этот шут ходил, двигался, смеялся, плакал, корчился, с неугасающим сиянием вокруг чела – сиянием, невидимым для всех, но видимым для меня, и в котором странно сочетались лучи Искусства и слава Мученичества. Озаренный какой-то особенной благодатью, Фанчиуле вплетал божественное и сверхъестественное в самые чудовищные шутовские выходки. Перо мое дрожит и глаза заволакиваются слезами вновь переживаемого волнения в то время, как я пытаюсь описать вам этот незабвенный вечер. Фанчиуле решительно, неопровержимо убеждал меня в том, что опьянение Искусством более чем какое бы то ни было другое, способно скрыть от глаз весь ужас бездны, что гений может играть комедию на краю могилы с радостью, мешающей ему видеть могилу, ибо в эту минуту он блуждает в раю, исключающем всякую мысль о могиле и разру шении.

Вся эта публика, как ни была она пресыщена и легкомысленна, скоро ощутила на себе всемогущую власть художника. Никто не думал более ни о смерти, ни о печали, ни о мучениях. Каждый, забыв тревоги, всецело отдался тому двойному наслаждению, какое доставляет созерцание живого произведения искусства. Взрывы радости и восхищения неоднократно потрясали своды здания с силою продолжительного громового раската. Сам Принц, опьяненный, присоединил свои аплодисменты к рукоплесканиям двора. Между тем от наблюдательного глаза не ускользнуло бы, что к опьянению Принца примешивалось еще нечто иное. Чувствовал ли он себя превзойденным в своем деспотическом могуществе? Униженным в своем искусстве повергать в ужас сердца и в оцепенение умы? Обманутым в своих надеждах и одураченным в своих предположениях? Такие догадки, ничем, в сущности, не оправдываемые, но и не вполне опровержимые, приходили мне в голову в то время, как я следил за всегда бледным лицом Принца, которое теперь покрывалось еще большей бледностью, подобно тому, как снег покрывается снегом. Губы его сжимались все плотнее и глаза горели внутренним огнем, похожим на огонь ревности или затаенной злобы даже тогда, когда он демонстративно аплодировал своему старому другу, этому странному шуту, который так хорошо шутил над смертью. Был момент, когда я видел, как его высочество наклонился к маленькому пажу, стоявшему за ним, и шепнул ему что-то на ухо. Шаловливое лицо хорошенького мальчика озарилось улыбкой и он тотчас же покинул ложу Принца, как бы спеша исполнить неотложное поручение.

Несколько минут спустя резкий длительный свист прервал Фанчиуле в один из лучших моментов его игры и пронзил одновременно слух и сердца присутствующих. А с того места залы, откуда раздался этот столь неожиданный знак неодобрения, едва сдерживая смех, опрометью бросился в коридор ребенок.

Фанчиуле, очнувшийся, пробужденный от своей грезы, сначала закрыл глаза, но почти тотчас неестественно широко открыл их, затем раскрыл рот, словно для того, чтобы судорожно вздохнуть, слегка пошатнулся назад, потом вперед – и упал мертвый на подмостки. Этот острый как меч свисток обманул ли на самом деле расчеты палача? Предугадывал ли сам Принц убийственную силу своей хитрости? Позволительно усомниться в этом. Пожалел ли он о своем милом неподражаемом Фанчиуле? Было бы приятно и вполне законно этому верить. Преступные дворяне в последний раз насладились театральным зрелищем. В ту же ночь они были вычеркнуты из жизни.

С тех пор много актеров, по достоинству оцененных другими странами, приезжали играть пред двором, но ни один из них не мог сравниться дарованием с чудесным талантом Фанчиуле, ни возвыситься до той же милости.