Вы хотите знать, почему я ненавижу вас сегодня. Вам будет, конечно, труднее понять это, чем мне объяснить это вам, ибо вы представляете собою, на мой взгляд, лучший образец женской непроницаемости, какой только можно встретить.

Мы провели вместе целый день, долгий день, показавшийся мне таким коротким. Мы поклялись друг другу, что все мысли у нас будут общими и две души наши будут отныне, как одна душа; мечта, не представляющая собою, в сущности, ничего особенного, кроме разве того, что, лелеемая всеми, она никем еще не была осуществлена. Вечером, слегка утомленная, вы пожелали посидеть перед новым кафе, на углу нового бульвара, еще заваленного мусо ром, но уже величаво развёртывающего свои будущие великолепия. Кафе сверкало. Даже газ словно расточал весь пыл первого публичного выступления и освещал что есть мочи ослепительно белые стены, блестящие площади зеркал, золото багет и карнизов, пажей с надутыми щеками, влекомых сворою собак, и улыбающихся дам с соколом на руке, нимф и богинь, несущих на голове плоды, пирожные и дичь, Гебу и Ганимеда, любезно протягивающих гостям маленькую амфору с сиропом или пестрый обелиск из разноцветного мороженого, словом, все образы истории и мифологии, призванные сюда для служения обжорству.

Прямо против нас на мостовой стоял мужчина лет сорок с усталым лицом и седеющей бородой: за одну его руку цеплялся мальчуган, на другой он держал маленькое существо, еще слишком слабое, чтобы ходить. Он исполнял обязанности няньки и вывел теперь своих ребят подышать вечерним воздухом. Все трое были в лохмотьях. Эти три лица были необычайно серьезны и все шесть глаз рассматривали новое кафе с одинаковым восхищением, различным лишь в оттенках, соответственно возрасту.

Глаза отца говорили: «Как красиво! Ах, как красиво! Словно все золото бедного люда собралось на этих стенах». Глаза мальчика говорили: «Как красиво! Ах, как красиво! Но ведь в этот дом могут входить только люди, не такие, как мы». А глаза малютки были слишком ослеплены, чтобы выражать что-либо, кроме глубокой бессмысленной радости.

Поэты говорят, что радость делает душу добрее, смягчает сердце. И они оказались правы по отношению ко мне в тот вечер. Я не только был растроган этой семьей глаз, но мне стало даже немного совестно глядеть на наши стаканы и графины, далеко превышающие размеры нашей жажды. Я искал взглядом ваш взгляд, любовь моя, чтобы прочесть в нем мою мысль; я погрузился в ваши глаза, столь прекрасные и столь причудливо нежные, в ваши зеленые глаза, обитаемые Своенравием, зачарованные Луною, как вдруг вы сказали мне: «Эти люди невыносимы со своими широко раскрытыми, как ворота, глазами! Не можете ли вы попросить хозяина кафе удалить их отсюда?»

Вот как трудно понимать друг друга, мой милый ангел, и как непередаваема мысль, даже между людьми, которые связаны любовью.