Солнце обдает город тяжким зноем отвесных лучей; песок ослепителен, и все море искрится и блестит. Оцепеневший мир лениво предается послеполуденному сну, но это сон, подобный сладостному умиранию, в котором спящий сквозь дрему вкушает блаженство изнеможения.

Между тем Доротея, сильная и гордая, как солнце, победно бодрствуя в этот час под необъятною лазурью, проходит по пустынной улице, образуя на фоне света яркое черное пятно.

Она подвигается, мягко покачивая свой тонкий-тонкий стан на широких бедрах. Узкое шелковое платье светлой розовой окраски резко выделяется на сумраке ее кожи и четко обрисовывает ее стройную фигуру, изгиб спины и округлость грудей.

Красный зонтик, просеивая солнечные лучи, румянит ее темное лицо кровавыми отсветами.

Тяжелая громада ее иссиня-черных волос оттягивает назад ее изящную голову и придает ей какой-то ленивый и победоносный вид. В ее маленьких ушах чуть слышно лепечут тяжелые подвески.

Порою легкое дуновенье с моря приподнимает край ее широкой юбки и открывает великолепную лоснистую ногу, а ее ступня, подобная ступням тех мраморных богинь, которых Европа хоронит в своих музеях, ясно отпечатывается на тонком песке. Ведь Доротея такая завзятая кокетка, что желание заставить любоваться собою берет в ней верх над гордостью вольноотпущенницы, и она ходит босая, хотя и свободна.

И так плавно выступает она, полная радости жизни, улыбаясь широкой улыбкой, словно видя где-то далеко перед собою, в пространстве, зеркало, отражающее ее движения и ее красоту.

Какая же сила заставила ленивую Доротею, прекрасную и холодную, как бронза, выйти в этот час, когда даже собаки воют от укусов солнца?

Зачем покинула она свою кокетливую хижинку, превращенную незатейливым убранством из цветов и циновок в настоящий будуар; там испытывает она столько удовольствий, расчесывая свои волосы, куря табак, заставляя обмахивать себя или смотрясь в зеркала своих больших опахал из перьев, в то время как море бьет о берег в ста шагах от нее, звучно и мерно вторя ее неясным грезам, а из глубины двора доносятся возбуждающие ароматы от чугунного котелка, в котором варится рагу из крабов с рисом и шафраном.

Быть может, у нее назначено свиданье с каким-нибудь молодым офицером, который где-то на далеких берегах слышал от своих товарищей о знаменитой Доротее. В простоте души она, конечно, попросит его описать ей бал в Опере и будет расспрашивать, можно ли являться туда босой, как на воскресную пляску, где даже старые кафрские женщины пьянеют от неистового веселья, и еще, правда ли, что прекрасные дамы Парижа все красивее ее?

Доротею все балуют, все любуются ею, и она была бы вполне счастлива, если бы не должна была откладывать пиастр за пиастром, чтобы выкупить свою младшую одиннадцатилетнюю сестренку, которая стала уже взрослой и такой красавицей.

И это, конечно, удастся доброй Доротее: ведь хозяин ребенка так скуп, слишком скуп, чтобы ценить какую-либо красоту, кроме красоты червонцев!