День угасает. Великое успокоение нисходит в усталые умы, измученные дневным трудом; и мысли окрашиваются нужными неопределенными оттенками сумерек.

А с горы сквозь прозрачный вечерний туман доносится до моего балкона страшный рев, слагающийся из множества резких криков, преображаемых дальностью расстояния в какую-то мрачную гармонию, подобную шуму морского прибоя или пробуждающейся бури.

Кто эти несчастные, не находящие успокоения в вечерних сумерках, подобно совам встречающие наступление ночи, как призыв к шабашу? Этот зловещий вой доносится сюда из мрачной обители, которая ютится там на горе; и каждый вечер с папиросой в зубах, созерцая обширную равнину, объятую тишиной и усеянную домами, где каждое окошко словно говорит: «Здесь мир; здесь семейные радости», я могу, когда ветер дует со стороны горы, убаюкивать свою встревоженную мысль этим подобием адских созвучий.

Сумерки возбуждают сумасшедших. Мне вспоминаются два моих приятеля, которые с наступлением сумерек впадали в какое-то болезненное состояние. Один из них пренебрегал тогда всеми требованиями дружбы и вежливости и напускался, как дикарь, на первого встречного. Я был однажды свидетелем того, как он бросил в голову метрдотелю превосходного цыпленка, в котором усмотрел какой-то оскорбительный для себя символ. Вечер, предтеча сокровеннейших наслаждений, отравлял для него самые соблазнительные вещи.

Другой, человек с уязвленным честолюбием, становился к вечеру все более мрачным, раздражительным, задорным. Мягкий и общительный в течение дня, вечером он был невыносим, и не только на других, но и на него самого обрушивалось бешенство этой сумеречной мании.

Первый умер сумасшедшим, не узнавая ни своей жены, ни ребенка. Второй живет в тревоге вечного недомогания: и будь он осыпан всеми почестями, какие только могут дать республики и монархи, вечерние сумерки всегда будут разжигать в его душе жажду каких-то иных, несуществующих отличий. Ночь, наполнявшая мраком их разум, мою душу озаряет светом, и хотя нередко приходится видеть, что одна и та же причина порождает совершенно противоположные явления, все-таки это постоянно вызывает во мне недоумение и тревогу.

О ночь! Освежающий сумрак! Вы знаменуете для меня наступление внутреннего праздника, вы для меня освобождение от щемящей тоски. Мерцание звезд, вспыхивающие огни фонарей, вы кажетесь мне и в пустынности равнин, и в каменных лабиринтах столицы каким-то фейерверком божественной Свободы!

Сумерки! Сколько в вас мягкости и неги. Розовые отблески еще догорают на горизонте, словно агония дня, теснимого побеждающей ночью, огни канделябров выделяются мутно-красными пятнами на последнем сиянии заката, тяжелые занавесы подымаются невидимой рукой из глубины Востока – все это как бы служит отражением тех сложных чувств, которые борются в сердце человека в торжественные часы его жизни.

Это напоминает еще затейливое платье танцовщицы, где сквозь прозрачный темный газ просвечивает затуманенный блеск яркой цветной юбочки, подобно тому как сквозь мрак настоящего просвечивает очаровательное прошедшее, а трепетные золотые и серебряные звездочки, которыми она усеяна, олицетворяют огни фантазии, зажигающиеся только в глубоком трауре ночи.