Два великолепных Дьявола и одна Дьяволица, не менее замечательная, поднялись прошлою ночью по таинственной лестнице, с помощью которой Ад нападает на обессиленного сном человека и вступает с ним в тайные сношения. И торжественно расположились они предо мной, точно на эстраде. Исходившее от них сернистое сияние выделяло их на непроницаемом фоне ночи. Вид у них был такой гордый и властный, что я сначала принял их всех трех за настоящих богов.

У первого Дьявола было лицо гермафродита и в линиях его тела замечалась изнеженность древних вакхов. Его прекрасные томные глаза неопределенно темного оттенка напоминали фиалки, еще отягченные слезами бури, а полуоткрытый губы – раскаленные курильницы, из которых исходило благовоние; и при каждом его вздохе пахнущие мускусом насекомые зажигались на лету от его жаркого дыхания.

Вокруг его пурпурной туники обвивался пояс в виде пояса ласкающийся змеи, которая, приподняв голову, томно заглядывала ему в лицо своими раскаленными глазами. На этом живом поясе висели, чередуясь со склянками, наполненными зловещими жидкостями, блестящие ножи и хирургические инструменты. В правой руке он держал сосуд со сверкающей красной жидкостью и этикеткой, на которой стояли следующие странный слова: «Пейте, это моя кровь, превосходное укрепляющее». В левой же руке он держал скрипку, в звуках которой, конечно, выражал свои радости и страдания и распространял заразу своего безумия в ночи шабаша.

На его тонких щиколотках висели звенья разорванной золотой цепи, заметно стеснявшие его, так что по временам он опускал глаза в землю, причем тщеславно любовался ногтями своих ног, блестящими и отделанными, как гладко отшлифованные каменья.

Он взглянул на меня своими неутешно скорбными, коварно пьянящими глазами и сказал мне певучим голосом: «Если ты хочешь, если хочешь, я сделаю тебя владыкою душ: ты будешь властвовать над живой материей, как скульптор над глиною, и даже более. И ты познаешь без конца возобновляющееся наслаждение – освобождаться от самого себя, чтобы забываться в других и привлекать к себе души, чтобы сливать их со своею».

Но я ответил ему: «Покорно благодарю! Что я стану делать с этим ворохом существ, которые, конечно, стоят не больше, чем я сам. Хоть мне и стыдновато вспоминать свое прошлое, но я ничего не хочу забыть; и если бы я даже не знал тебя, старое чудовище, твои таинственные ножи, твои подозрительные склянки, цепи, которыми опутаны твои ноги, все это достаточно ясно говорит о неудобствах твоей дружбы. Оставь свои дары при себе».

У второго Дьявола не было ни этого одновременно трагического и улыбающегося вида, ни коварных, изящных манер, ни тонкой и благоуханной красоты. Это был грузный, толстолицый, безглазый мужчина с тяжелым, отвислым брюхом и позолоченной, разрисованной кожей, как бы татуированной множеством движущихся фигурок – изображение многообразия мирового страдания. Тут были маленькие сухопарые человечки, добровольно повесившиеся на крюке; тут были тощие маленькие гномы с глазами, еще красноречивее молившими о подаянии, чем их дрожащие руки; и старые матери с недоносками, повисшими на их иссохших сосцах, и еще многое другое.

Толстый Дьявол ударял кулаком в свой огромный живот и оттуда раздавался протяжный и дребезжащий металлический звук, заканчивающийся как бы смутным стоном бесчисленных человеческих голосов. И он смеялся, бесстыдно показывая свои испорченные зубы, тем громким идиотским смехом, каким смеются иные люди во всех странах света после слишком сытного обеда.

И он сказал мне: «Я могу дать тебе то, чем все достигается, что стоит всего, чем все заменяется». И он хлопнул по своему чудовищному животу, и звучное эхо оттуда как бы пояснило его грубые слова. Я отвернулся с отвращением и ответил: «Мне не надо наслаждений, купленных чужим страданием; я не хочу богатства, отягченного теми бедствиями, которые изображены, как на бумажных обоях, на твоей коже».

Что касается Дьяволицы, то я солгал бы, если бы не признался, что на первый взгляд нашел в ней своеобразную прелесть. Я всего лучше определю это очарование, если сравню его с закатной прелестью очень красивых женщин, которые, достигнув известного возраста, уже не стареют более, и чья красота сохраняет пленительное обаяние развалин. Вид у нее был одновременно повелительный и вялый и в глазах ее, хотя и утомленных, была приковывающая сила. Но что более всего поразило меня, так это тайна ее голоса, в котором я находил отзвуки самых сладостных контральто и в то же время некоторую хрипоту глотки, беспрерывно промываемой водкой.

«Хочешь познать мое могущество? – сказала мнимая богиня своим чарующим и парадоксальными голосом. – Слушай!»

И она поднесла ко рту огромную трубу, разукрашенную, наподобие сельской флейты, названиями газет всего мира и прокричала в нее мое имя, прокатившееся в пространстве с грохотом тысячи громов и возвращенное мне эхом отдаленной планеты.

«Черт возьми, – промолвил я, полупокоренный, – вот это-таки заманчиво!» Но внимательнее вглядевшись в обольстительную Дьяволицу, я смутно вспомнил, что видел, как она чокалась с несколькими распутниками из моих знакомых, и хриплый звук от медного инструмента отдался в моих ушах воспоминанием о какой-то наемной трубе. И я ответил со всем презрением, на какое только способен: «Убирайся! Я создан не для того, чтобы жениться на любовнице людей, которых не хочу называть по имени».

Конечно, я имел право гордиться столь мужественным отречением. Но, к несчастию, я проснулся и все мои силы покинули меня. «Поистине, – сказал я себе, – нужно было крепко уснуть, чтобы проявить такую щепетильность. О! если бы они могли вернуться наяву, я не был бы так разборчив».

И я стал громко призывать их, умоляя простить меня, предлагая им позорить меня сколько их душе угодно, лишь бы заслужить их расположение, но, очевидно, я сильно оскорбил их, ибо они никогда больше не возвращались.