Это было большое собрание Фей для распределения даров между всеми новорожденными, появившимися на свет за последние сутки.

Все эти древние причудливые Сестры Судьбы, все эти своенравные Матери радости и скорби, были нимало не похожи друг на друга: одни имели вид мрачный и угрюмый, другие шаловливый и задорный; одни были юные, вечно юные; другие – старые, старые испокон веков. Все отцы, которые верят в Фей, явились сюда, каждый со своим новорожденным младенцем на руках.

Дарования, Способности, Удачи и непобедимые Препятствия были разложены пред судилищем, как призы на эстраде в день их раздачи. Самое замечательное здесь было то, что дары эти отнюдь не были наградой за какое-нибудь усилие, наоборот, милостью, даруемой тому, кто еще не жил, милостью, определяющей его судьбу и превращающейся для него в источник или несчастия или счастья.

Бедные Феи были очень озабочены, ибо толпа просителей была велика, а посредницы между людьми и Богом подчинены, как и мы, ужасным законам Времени и его бесчисленного потомства – Дней, Часов, Минут и Секунд.

Правду сказать, они совсем ошалели, как министры в приемный день или как служащие ломбарде, когда по случаю национального праздника производится обратная выдача невыкупленных вещей. Я полагаю даже, что они посматривали время от времени на стрелку часов с таким же нетерпением, как земные судьи, которые, заседая с самого утра, невольно начинают мечтать об обеде, о семье и о своих любезных туфлях. И если в этом неземном судилище замечалась некоторая доля торопливости и произвола, то не будем удивляться, что она проявляется и в человеческих судах. Мы сами оказались бы в таком случае несправедливыми судьями. И действительно, в тот день было наделано немало ошибок, которые можно было бы назвать странными, если бы не легкомыслие, а осмотрительность была отличительной и постоянной чертой Фей. Так, свойство словно магнитом притягивать к себе богатства было даровано единственному наследнику очень богатой семьи, который, не будучи одарен ни чувством милосердия, ни вожделением к самым очевидным благам жизни, должен был впоследствии чрезвычайно тяготиться своими миллионами.

Точно так же любовью к Прекрасному и поэтическим Дарованием был наделен сын одного совсем темного человека по профессии каменщика, который не мог ни помочь развиться талантам своего несчастного отпрыска, ни удовлетворить его потребностей.

Я совсем забыл еще сказать, что распределение благ в этих торжественных случаях не подлежит пересмотру и что ни от одного дара нельзя отказаться.

Все Феи уже поднялись, думая, что их тяжелый труд окончен, ибо у них не оставалось больше никаких щедрот, ни одного подарка, чтобы швырнуть этой людской мелюзге. Как вдруг какой-то малый, судя по всему мелкий торговец, поднялся и, ухватившись за туманно-радужное платье Феи, которая оказалась к нему ближе других, воскликнул: «Эй, сударыня! А нас-то вы и позабыли! Остался еще мой маленький! Не напрасно же я приходил!..» Фея имела основание смутиться, ибо не оставалось больше ничего. Однако она вовремя вспомнила об одном законе, хотя и редко применяемом, но все же хорошо известном в сверхъестественном мире, населенном этими бесплотными божествами, друзьями человека, столь часто вынужденными приспособляться к его страстям, в мире Фей, Гномов, Саламандр, Сильфид, Сильфов, Никсов, Водяных и Водяниц. Я говорю о законе, который дает феям право в случаях, подобных настоящему, то есть в случай истощения даров, сделать еще один дополнительный и исключительный подарок, если только у них хватит воображения, чтобы тут же изобрести его.

И вот добрая Фея ответила с достоинством, подобающим ее сану: «Твоему сыну я дарую… дарую… способность нравиться!»

«Как это, нравиться? Нравиться?.. Почему это нравиться?» – заупрямился лавочник, который, без сомнения, был одним из плоских резонеров, неспособных подняться до логики Абсурда.

«А вот потому! – гневно ответила Фея, повертываясь к нему спиной и, присоединившись к веренице своих подруг, промолвила: – Что вы скажете об этом заносчивом французике, который хочет все понять и который, получив для своего сына лучший из даров, осмеливается еще приставать с вопросами и оспаривать неоспоримое?»