Миссис Муза задержали, когда она шла по большому парку. Она была не в себе. Мимо озера проходили сотни горожан: люди, спешащие на работу или в магазин, родители с колясками, туристы, а также множество других прохожих, которые разговаривали по телефону, слушали музыку или пили кофе. Однако испуганное выражение лица миссис Муза, ее неопрятность, отсутствие обуви в морозный зимний день привлекли внимание полицейских, медленно проезжавших по парку на автомобиле. Они остановились и заговорили с ней.

Когда полицейские приблизились, миссис Муза испуганно побежала. Поскольку она была немолода и в плохой физической форме, ее быстро догнали. Когда ее схватили, миссис Муза вела себя очень тихо и была похожа на оленя в свете фар. Они усадили ее в свой автомобиль. Она не назвала своего имени, и полицейские не обнаружили при ней никаких документов. В участке они узнали, что утром поступило заявление о пропаже пожилой нигерийки, чье описание соответствовало внешности миссис Муза.

Когда полицейские сказали, что отвезут ее домой, она разволновалась и стала кричать, поэтому они доставили ее в местное отделение неотложной помощи для проведения психиатрической экспертизы. Миссис Муза говорила бессвязно и была не в себе, поэтому дежурный психиатр дал ей успокоительное и направил в психиатрическое отделение для дальнейшего обследования.

* * *

К моменту нашей встречи в психиатрической больнице миссис Муза два дня провела в психиатрическом отделении больницы общего профиля, ожидая, когда для нее освободится койка. За это время она предприняла несколько попыток уйти из больницы.

В карте, с содержанием которой я ознакомился в маленьком кабинете, рассказано, что произошло в тот день, когда она потерялась. Ее дочь вернулась из магазина и поняла, что мамы нет дома. Она позвонила брату, и тот стал ездить по городу, пытаясь найти мать, но когда у него ничего не вышло, он обратился в полицию. В карте миссис Муза не было зафиксировано никаких проблем со здоровьем, но несколько месяцев назад она обращалась к терапевту. Тот диагностировал у нее подавленное настроение, назначил антидепрессанты и сказал снова прийти через некоторое время. Миссис Муза больше не приходила.

Я встречаюсь с миссис Муза и двумя ее взрослыми детьми в тихой комнате со стеклянными стенами, окна которой выходят в морозный сад. Хотя сейчас только 16:00, на улице уже темнеет. Одинокая малиновка подпрыгивает в синих сумерках. Она напевает песенку, но ее не слышно сквозь толстые стеклянные стены. Через дверь я вижу, как Осиначи, маленький сын миссис Муза, терпеливо читает книжку с медсестрой в вестибюле.

Пациентка сидит за овальным дубовым столом на расстоянии вытянутой руки от меня. На ней свободные спортивные штаны, розовая рубашка навыпуск и темно-синий шерстяной джемпер. Она неестественно неподвижна и погружена в себя, ее руки скрещены, а глаза опущены. В ее растрепанных курчавых волосах есть седина.

Ее темная кожа блестит от пота, в уголках рта скопилась слюна, карие глаза налиты кровью. Ей 58, но выглядит она на 10 лет старше.

Взрослые дочь и сын миссис Муза элегантно одеты и выглядят ухоженно, в отличие от их неопрятной матери.

Дочь Зайнаб сидит прямо за матерью. У нее утонченное лицо и проницательные светло-карие глаза. Она тиха и наблюдательна. По другую сторону стола сидит ее младший брат Адам — высокий, стройный, с аккуратной бородой, карими глазами и маленьким полумесяцем в одном ухе. Создается впечатление, что настроен он враждебно.

— Никто в больнице не мог сказать нам, что происходит, — говорит он. — Никто не помогает нам и нашей матери. Мы приехали, чтобы убедиться, что о ней заботятся надлежащим образом. Она всегда много работала ради нас. Ужасно видеть ее в таком состоянии.

— Не думаю, что в больнице общего профиля поняли, что с ней, — говорю я. — Ей повезло, что вы ее так поддерживаете. Здесь мы во всем разберемся.

Через некоторое время я начинаю сомневаться в собственных словах. Миссис Муза не хочет или не может отвечать на мои вопросы. Я спрашиваю, как она себя чувствует, как спит, как ей еда и знает ли она, где находится.

После каждого вопроса мы сидим в полной тишине. Миссис Муза дрожит и крепко обнимает сама себя. Я даже не понимаю, слышит ли она меня.

Адам нетерпеливо играет с серьгой. Зайнаб сидит неподвижно. Малиновка прыгает и чирикает снаружи.

— Миссис Муза, вы меня понимаете?

— Миссис Муза, вы чувствуете себя здесь в безопасности?

— Вы не против, если я задам вашим детям несколько вопросов?

Она ничего не отвечает, поэтому я обращаюсь к ее детям.

— Как долго ваша мама находится в таком состоянии? — спрашиваю я.

Возможно, мне это лишь кажется, но на их лицах внезапно отражается страх. Вопрос висит в воздухе, они не отвечают.

— Какой она был раньше? — спрашиваю я.

— Совсем другой, — наконец говорит Адам.

— Пожалуйста, расскажите мне.

— Она была очень энергичной, — говорит Адам. — Наш отец умер, когда мы были маленькими, и ей приходилось работать за двоих. Она была поваром, уборщицей, водителем автобуса. Часто работала сразу в двух местах. Она не хотела, чтобы мы чувствовали себя ущербными из-за отсутствия отца, поэтому даже научила нас играть в футбол. Она хотела, чтобы мы были хороши во всем. Была главной в семье. Ей нравилось готовить, петь нигерийские песни. Она была счастлива.

Я смотрю на миссис Муза, когда Адам все это рассказывает. Она вздрагивает, но ее карие глаза даже не моргают. Я пытаюсь увидеть человека, которого мне описывают: помыть ее, красиво одеть, расслабить, оживить, наделить уверенностью и голосом.

— Мне тоже нравится музыка, миссис Муза, — говорю я. — Что вы обычно слушаете?

Кажется, она меня не слышит.

— Вам нравится Фела Кути? — спрашиваю я, доставая из недр своей памяти имя единственного известного мне нигерийского певца. Миссис Муза все так же где-то далеко.

— Чем она занимается сейчас? — спрашиваю я ее детей.

— Она просто день и ночь сидит в кресле, — отвечает Адам.

— Просто сидит? — говорю я.

— Она не ложится спать. Почти ничего не ест и не говорит.

Зайнаб вытирает слезу.

— Это продолжается слишком долго, — гневно говорит Адам.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Почти четыре года, — неохотно отвечает Адам после большой паузы.

Мы сидим молча. Я стараюсь не показывать своего удивления. Зайнаб, кажется, пришла в шок, когда ее брат это сказал. «Четыре года! — думаю я. — Бедняга».

Миссис Муза дрожит. В уголке ее рта появляется пузырь слюны и лопается.

— Четыре года? — говорю я. — Миссис Муза, ситуация очень сложная.

Теперь, когда я узнал, сколько это продолжается, ее проблемы представляются мне гораздо более серьезными. Ее отчужденность становится понятнее. Она сидит с выпученными глазами и, кажется, не понимает, о чем мы говорим.

— Мы пытались сами ухаживать за ней, — говорит Адам. — Зайнаб делала для этого все: готовила еду, мыла ее. Я нашел работу с более высокой зарплатой, чтобы компенсировать отсутствие ее заработка. Мы вместе воспитывали Оси, — говорит он, указывая на ребенка за стеклянной дверью. — Однако она становилась все более отчужденной. Со временем она стала день и ночь сидеть в кресле внизу, не уходя ночевать в спальню.

Кажется, Адам занял оборонительную позицию, но это вполне естественно: они очень сплоченная семья, не выставляющая свои отношения напоказ.

— Мы думали, что будет лучше, если сами будем о ней заботиться, — говорит Адам в свое оправдание. — В нашей культуре так принято.

За стеклянной дверью их маленький сводный брат Осиначи указывает медсестре на картинку в книге и улыбается.

— Что-то произошло четыре года назад? — спрашиваю я.

Зайнаб замирает, а Адам отвечает:

— Она перестала работать, встречаться с друзьями и выходить из дома.

— Я имею в виду, произошло ли что-то, что могло бы объяснить изменения в ее поведении?

Адам, похоже, не слышит мой вопрос.

— Она просто стала другой, — отвечает он.

Я чувствую, что они что-то недоговаривают, но решаю вернуться к этому позднее.

— Почему вы в итоге решили показать ее терапевту?

— Она начала ходить, — говорит Адам.

— Ходить?

— Да, несколько месяцев назад она ушла из дома и не возвращалась. Она ушла на шестнадцать километров от дома. Я нашел ее на машине и вернул домой. После этого она стала уходить практически каждый день.

— Она шла в конкретное место? — спрашиваю я.

— Нет, она ходила в разных направлениях. Каждый раз мне приходилось ездить по окрестностям и возвращать ее. Ей не хотелось садиться в машину, но в итоге мне всегда удавалось ее убедить.

Адам потирает указательным пальцем аккуратно подстриженную бороду. Его опечалили эти воспоминания.

— Мы показали ее терапевту, но он не знал, что делать, и просто назначил антидепрессанты.

— Препараты помогли?

— Нет. Мы просто начали запирать дверь.

В вестибюле Осиначи с медсестрой терпеливо строят башню из маленьких деревянных блоков. На улице совсем стемнело. Сад и малиновка исчезли из виду. Сейчас мы сидим в зеркальной комнате. Продолговатые люминесцентные лампы отражаются в стеклянных стенах. В стенах отражается несколько Адамов, несколько Зайнаб, несколько миссис Муза. Я смотрю на наши отражения и слушаю, как часы отсчитывают секунды до того момента, когда мы втроем уйдем, а миссис Муза останется.

Я думаю о том, что она сидит взаперти в собственном доме ради своей безопасности. Поэтому Зайнаб выглядит настолько виноватой? Здесь мы поступим с ней так же: будем держать ее в заключении, потому что прогулка босиком в парке кажется странной. Мне нужно как-то завоевать ее доверие и убедить открыться нам. Я поворачиваюсь к ней.

— Как вы себя чувствуете? — спрашиваю я.

Ответа нет — она остается в своем коконе.

— Вы чувствуете себя в безопасности? — спрашиваю я снова. Миссис Муза молчит, но вдруг поднимает на меня свои налитые кровью глаза, и я понимаю, что ответ на мой вопрос «нет».

Зайнаб тянется к ней сзади и мягко кладет руку на ее плечо.

— Мам, здесь ты в безопасности. Ты можешь говорить, — говорит она и оставляет руку у матери на плече.

Слезы наполняют глаза миссис Муза и скатываются по щекам, затекая в рот. Мы молча наблюдаем за ее выплеском эмоций.

— Что вас пугает? — наконец спрашиваю я.

Она впервые медленно отнимает дрожащие руки от своего тела и протягивает их вверх ладонями к потолку.

— Что вы хотите сказать? — спрашиваю я.

— Я не в безопасности, — еле слышно бормочет она.

— Что вам угрожает, миссис Муза? — говорю я, протягивая к ней руку.

Она позволяет мне взять ее руку в свою. Она влажная от пота. Я пробую новый гамбит.

— Иногда люди, находящиеся в состоянии сильного душевного волнения, слышат или видят то, что не слышат и не видят остальные. Вы испытываете нечто подобное?

Она вздрагивает, но не убирает руку, и впервые смотрит прямо на меня. Несмотря на действие успокоительных препаратов, ее переполняет страх. На ее лице читается надежда: возможно, она верит, что я смогу ее понять. Я держу ее потную руку в своей руке.

— Птица, — говорит она.

— Расскажите мне.

— Я видела ее сегодня.

— Где?

— Дома. Она дома.

— У вас дома есть птица? — спрашиваю я ее детей.

Они озадаченно качают головами.

— Нет, — отвечает Зайнаб.

— Как давно эта птица находится у вас дома?

Она смотрит на меня красными глазами.

— Давно.

— Она настоящая, да?

Миссис Муза кивает.

— Что это за птица? — спрашиваю я.

Миссис Муза вздрагивает.

— Стервятник.

— Ты никогда не говорила об этом, мама, — говорит Адам.

— Что делает стервятник?

— Ждет, — говорит миссис Муза, водя свободной рукой у себя над головой. Вторая рука все еще находится в моей. — Он ждет, — добавляет она тихо, но четко.

— Чего ждет?

— Моей смерти.

— Почему?

Она качает головой, плотно сжав губы, выдергивает руку из моей и снова крепко обнимает себя.

— Поэтому вы пытались уйти из дома? — спрашиваю я.

Миссис Муза не отвечает. Минуту мы сидим в тишине.

— Сейчас стервятник здесь? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает миссис Муза.

— Здесь вы в безопасности, — говорю я. — Он не причинит вам вреда.

Она кивает, будто сама себе.

— Миссис Муза, четыре года назад что-то произошло?

Адам напрягается, словно испугавшись того, что может сказать его мать.

— Все хорошо, — говорит Зайнаб. Она кладет вторую руку на предплечье матери и гладит его.

— Зай, — говорит Адам, словно желая ее предостеречь.

— Маме нужна помощь, — говорит Зайнаб. — Врачи должны об этом знать.

У нее сильный, но нежный голос. Она бросает на меня пронзительный взгляд. Ее зеленые глаза вспыхивают.

— Десять лет назад мама снова вышла замуж и родила Оси, — говорит Зайнаб, указывая на мальчика, который осторожно достает деревянные блоки из нижней части башни, стараясь, чтобы она не рухнула. — Мама была уже в возрасте, и практически сразу после родов у нее испортились отношения с нашим отчимом. Он вернулся в Нигерию. Четыре года назад он приехал, чтобы увидеться с Оси и увез его в Нигерию.

— Он похитил его, — мрачно говорит Адам.

— Мама поехала в Нигерию, чтобы попытаться вернуть Оси, — продолжает Зайнаб, обнимая мать за плечи. — Родственники нашего отчима взяли ее в заложники. Они причинили ей боль и обращались с ней очень плохо.

Миссис Муза, кажется, застыла на месте.

— Там все иначе, — продолжает Зайнаб. — Традиции совсем другие.

Я смотрю на Адама. Он побледнел, по его лицу текут слезы.

Я думаю о птице, с которой жила миссис Муза все это время. Стервятник сидел и ждал. Зайнаб, кажется, думает о том же. Она снова кладет руку на плечо матери.

— Мама сказала, что спустя несколько недель заточения ей удалось сбежать. Она хотела позвать на помощь. Она шла, шла и шла вдоль дороги. Она сказала, что над ней кружили стервятники, и ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание, и они ее съедят. В итоге она выбилась из сил, и ее снова схватили.

На этом ее рассказ обрывается.

— Что было дальше? — спрашиваю я.

Адам вытирает слезы рукавом. Его лицо искажает гримаса.

— Мы связались с нигерийским бизнесменом и заплатили ему много денег. Он договорился с похитителями о сумме выкупа, который мы должны были заплатить за маму и Оси. Сначала мама отказывалась рассказать нам, что произошло, но в конце концов все же сделала это. Мы ухаживали за ней, но она не смогла вернуться к работе и не выносила в окружении никого, кроме нас. Постепенно ей становилось все хуже и хуже.

— Она всегда гордилась тем, что оберегала нас, — мягко говорит Зайнаб. — Мир, который она пыталась построить, рухнул.

Миссис Муза сидит, обхватив себя руками. Ничто не указывает на то, что она слышит наш разговор.

Пузырьки слюны образуются в уголках ее рта. Она провела четыре года, погребенная под глубоким слоем унижения и страха: мать, не сумевшая защитить сына. У нее появились галлюцинации.

— Мама, ты сделала все возможное, — нежно говорит Зайнаб матери. — Ты такая храбрая!

— Мам, ты уходила из дома, чтобы спрятаться от того стервятника? — спрашивает Адам.

Миссис Муза содрогается всем телом.

Адам закрывает глаза и качает головой.

— В глубине души я всегда чувствовал, что поступаю неправильно, возвращая ее домой.

Адам встает и подходит к матери. Он обвивает ее шею руками и целует мать в голову.

— Прости, мама.

За стеклянной дверью Оси осторожно вытаскивает очередной деревянный блок. Удивительным образом башня продолжает стоять.

Я представляю высокие зеленые горы. Стервятников, кружащих в небе. Длинную пустую дорогу. Свободу.

Я думаю о том, как миссис Муза шла, пытаясь скрыться: по дороге в Нигерии, по пригородным улицам и по краю озера в парке. Ее держали взаперти сначала в Нигерии, потом дома, а потом в больнице. Как нам подарить ей свободу?