Я только один раз смотрел Дэйву в глаза.

Когда бываю на дежурстве, я периодически вижу его, назначаю лекарства, ввожу обезболивающие или откачиваю жидкость, в которой он тонет. Его глаза всегда закрыты — веки постоянно опущены из-за боли, действия опиатов или желания отгородиться от внешнего мира. Сначала я думал, что он спит, но каждый раз, когда подходил к его койке и докладывал, что собираюсь сделать, он мне отвечал.

С густой бородой, слипшимися от пота волосами и очками, скользящими по блестящему носу, он похож на большое яйцо.

Его тугой, как барабан, живот, наполненный жидкостью, торчит из-под пижамного топа, а веки с короткими ресницами все время подергиваются.

Он день и ночь сидит в кресле у аккуратно застеленной койки, время от времени кряхтя, выпуская газы или ерзая, но в остальном оставаясь неподвижным. Ему комфортнее сидеть в кресле — когда он ложится, его легкие наполняются жидкостью, из-за чего дыхание затрудняется. В положении лежа его живот болезненно давит на желудок и легкие.

Это удобное кресло, кажется, служит идеальным отражением его жизни на границе между бодрствованием и сном. У него нет аппетита, он не хочет мыться, переодеваться и слушать радио и не открывает глаза, чтобы понять, день за окном или ночь. Кто из нас беспокоился бы об этих жизненных ритуалах в ожидании смерти?

Десятилетия злоупотребления алкоголем привели сначала к воспалению печени, а затем и к фиброзу. Вместо большой губки, перерабатывающей токсины, жиры и питательные вещества, его печень теперь похожа на затвердевшую сморщенную версию самой себя и больше не может выполнять базовые функции. Она безвозвратно выходит из строя и не производит белок, а без белка в крови жидкость начинает просачиваться в плоть, живот и легкие.

— Мне передали, что вы просили больше обезболивающих.

— Да-а-а, — полурычит он, не открывая глаз. — Больше обезболивающих было бы хорошо.

— Ладно, — говорю я. — Тогда увеличим дозу морфина.

Я делаю пометки в карте.

— Я бы убил за кружку пива, — сказал Дэйв с закрытыми глазами.

Поскольку у него практически нет мимики, я не понимаю, шутит ли он. Похоже, он просто выразил свои мысли.

— Пива у нас нет, Дэйв, — говорю я.

— Да-а-а, — рычит он, соглашаясь. — А виски?

— И виски тоже.

— Бакарди?

И так далее. Все это время глаза Дэйва закрыты.

Через несколько недель, увидев его в списке пациентов, я немного удивляюсь, поскольку предполагал, что он уже умер. Ему нужно заменить трубку в вене, через которую поступают препараты, препятствующие накоплению жидкости. Без них жидкость будет заполнять легкие быстрее. Ни у кого не получилось это сделать.

Он сидит с закрытыми глазами в том же кресле и выглядит еще более пугающе. Теперь жидкость сочится из его кожи, и его волосы, лицо и тело маслянисто блестят. Он будто в маринаде.

Я предупреждаю его о том, что собираюсь сделать, хоть и не уверен, что он бодрствует. Как обычно, он отвечает.

— Делайте, — бурчит он с закрытыми глазами.

Я нахожу вену и ввожу иглу. Его лицо даже не дрогнуло.

— Успешно, — говорю я, когда в иглу начинает поступать кровь странного желто-фиолетового цвета.

Дэйв бормочет что-то бессвязное.

Почему его должно волновать, получилось у меня или нет? Я пытаюсь закрепить канюлю на руке, но пластырь не клеится на слой липкой жидкости, покрывающей кожу. Розовая канюля выплывает из его вены вместе с жидкостью, выходящей из тела. Я придерживаю ее пальцем и обматываю лейкопластырь вокруг его руки, пытаясь удержать крошечную пластиковую канюлю на месте. Она держится достаточно долго, и только я начинаю все убирать, как вдруг пластырь соскальзывает с руки.

После нескольких попыток я говорю:

— Мне очень жаль, Дэйв, но, видимо, ничего не выйдет.

— Не беспокойтесь, — бурчит он.

Я позволил канюле выскользнуть из тела и все убрал. Удержать их не получится, и мы уже приняли решение, что более сложные канюли устанавливать не будем. Без препаратов Дэйв умрет немного быстрее, вот и все.

— Дэйв, вы хотите, чтобы я кого-нибудь к вам пригласил? Родственника, друга, священника?

— Я хотел бы убраться отсюда и выпить, — рычит он, не открывая глаз.

Я сижу на заправленной койке и смотрю в окно, размышляя о его безграничной любви к выпивке. Господи, отсюда виден «Королевский дуб» — паб, куда хотят врачи после работы, чтобы успокоить нервы и обменяться историями. Говорят, что алкоголик — это тот, кто пьет больше своего врача. Поэтому Дэйв все время сидит с закрытыми глазами? Паб — невыносимое зрелище для него, далекий недоступный оазис, обнаруженный в пустыне умирающим от жажды человеком.

На секунду я думаю о том, чтобы отпустить Дэйва выпить. Он все равно умирает. Мы живем в свободном мире. Если люди, ожидающие смертной казни, получают последний обед, так почему бы Дэйву не выпить напоследок? Затем меня накрывает лавина технических и этических трудностей. Во-первых, не навреди. Во-вторых, мне придется переместить его массивное тело в кресло-коляску. Что, если он умрет в пабе?

— Вам нравится алкоголь? — спрашиваю я.

— Я люблю его, — страстно рычит он. — Я полюбил его с первой стопки. Я люблю его, — повторяет он с закрытыми глазами.

Похоже, он погружается в воспоминания об алкоголе. Он рядом со мной и одновременно далеко.

Вероятно, Дэйва убьет уровень мочевины в его крови. Он будет расти до тех пор, пока мозг не раздуется, и те его части, что отвечают за дыхание, не перестанут функционировать. Или, возможно, его убьет инфекция, прокравшаяся в тело мимо разрушенной иммунной системы. Он может утонуть в собственной жидкости или умереть от сердечного приступа, если она слишком сильно сдавит сердце. Еще у него могут перестать функционировать почки, из-за чего уровень натрия в крови упадет. Но какое все это имеет значение, если этого человека так тянет к алкоголю?

— Кем вы работали? — спрашиваю я.

— Столяром, — сразу отвечает он. Он со мной, просто с закрытыми глазами.

— Что вы делали?

— Двери, столы, шкафы, все такое, — раздраженно отвечает он.

— Вам это нравилось?

— Это была просто работа, — говорит он.

— У вас есть семья?

— Не-а.

— Вы были женаты?

— Да-а-а, — говорит он и глубоко вздыхает. На мгновение мне кажется, что эмоции причиняют ему физическую боль, но он ерзает в кресле, и проблема, кажется, решается. — Эта стерва бросила меня, — говорит он. — Ей не нравилось, что я пью.

— Ваши родители пили?

— Да, — отвечает он. — Много.

Я смотрю на его потное лицо и закрытые глаза и вспоминаю собрания, на которых мы обсуждали, кому достанется трансплантат печени. Судьба каждой печени решается индивидуально. Для этого требуется Соломонова мудрость. На возможность получения трансплантата влияют возраст, печеночная недостаточность, общее состояние здоровья и психическое состояние пациента. Хронические алкоголики — в самом низу списка претендентов на операцию. При наличии свободной печени они должны продемонстрировать желание получить этот драгоценный новый орган, перенести сложную операцию и всю оставшуюся жизнь наблюдаться у врачей. Они должны пройти психологическое лечение и не пить в течение установленного срока без рецидива.

— Вы когда-нибудь пытались бросить? — спрашиваю я. — Знаю, что это тяжело.

— Один раз, — отвечает Дэйв. — Это было ошибкой. Тогда я понял, что алкоголь — это единственное, что я по-настоящему люблю.

Дэйв поднимает веки, и я вижу его белки цвета яичного желтка. Он смотрит на меня, и на его влажном лице читается триумф.