Мы с Ребеккой направляемся в кардиологическое отделение к двум мужчинам с больным сердцем.

Алистер и Стив лежат друг напротив друга в двухместной палате. Они полулежат на подушках, на них тонкие сиреневые больничные халаты, и оба подключены к кардиомониторам. Бегло взглянув на мониторы, я замечаю, что сердце Алистера бьется в обычном темпе и ритме, а сердце Стива сокращается слишком быстро.

Оба пациента выглядят вполне нормально. Они обсуждают лучшие вступления к песням Rolling Stones.

— Under My Thumb, — говорит Алистер голосом, который сразу вызывает ассоциации с теннисом, дорогими школами и встречами на высшем уровне. Он сидит, опираясь на подушки. На вид ему лет шестьдесят. У него загорелое лицо, мелкие морщинки, каштановые волосы и на кончике носа очки в золотистой оправе. — Барабаны в начале сразу погружают тебя в песню.

Он использует указательные пальцы в качестве барабанных палочек и отстукивает ритм на розовой газете, лежащей у него на коленях.

— Я не согласен, приятель, — говорит с противоположной стороны палаты Стив. Его лондонское рычание ассоциируется с футболом, незаконными доходами и кулачными боями. Стив — очень крупный мужчина с вялой кожей, щетиной на голове, длинным шрамом на виске и татуировкой рычащего льва на мускулистом предплечье. На его прикроватной тумбочке лежит красная газета.

— У Can't You Hear Me Knockin' лучшее блюзовое вступление, и точка.

Стив берет воображаемую гитару и начинает играть на ней, кивая головой в такт ритму. Алистер берет золотую перьевую ручку и футляр для очков и стучит ими по газете в такт Стиву.

— К кому мне пойти? — спрашивает меня Ребекка.

— Выбирай, — отвечаю я. — Можешь оставить мне любого.

— Мне жаль вас прерывать, — говорит Ребекка, подходя с улыбкой к койке Стива.

— Извини, Али. У меня важные дела, но я вернусь к B-Side, — смеется Стив.

— Али — хороший парень, ему нравятся Rolling Stones, — говорит он нам. — Жаль, что он ничего не смыслит в музыке, — добавляет он, понизив голос так, чтобы товарищ мог его слышать.

Алистер улыбается из-за газеты.

Ребекка взяла лидерство на себя.

— Мы студенты медицинской школы, — говорит она. — Вы не против побеседовать с нами?

— Конечно, — весело отвечает Стив, выпрямляя спину. — Что вам рассказать?

Ребекка спрашивает его, почему он в больнице.

— Я умер вчера вечером, — отвечает он, выпучив глаза. — У меня сердце остановилось.

Ребекка ошеломлена.

— Господи! — восклицает она. — Остановка сердца? Вы знаете, почему это произошло?

Стив зевает, обнажая ряды крепких зубов, желтых от никотина. На его лице появляется виноватое выражение.

— Это моя вина, — говорит он. — Я кое-что принял.

— Что? — спрашивает Ребекка.

— Кое-что под названием «Ванильное небо». Я купил пакетик белого порошка у своего приятеля Вейна. Я никогда раньше его не пробовал и не знал, сколько нужно принимать. Я знаю, что придурок, простите мой французский. Думаю, я не раз так глупил в своей жизни…

После этого Стив погружается в размышления.

Мы слышим приглушенное пиканье кардиомониторов и ощущаем запах пюре с подливой. За окном большая река несет воду к морю. Я смотрю Стиву в глаза: на фоне крошечных зрачков светло-голубая радужная оболочка кажется огромной. В полумраке палаты его зрачки гораздо меньше, чем должны быть.

— Что случилось? — спрашивает Ребекка.

— Ой, извините, — говорит он. — Я просто задумался. Ну, мы были под эстакадой, пили сидр, спорили о футболе, а потом я попробовал это «Ванильное небо». Тупое название! Вейн сказал, что для долгого кайфа его нужно завернуть в сигаретную бумагу и съесть. Я так и сделал, но не ощутил никакого эффекта и через полчаса съел еще чуть-чуть и немного вдохнул. Я опять ничего не почувствовал и уже собирался доесть остатки, как вдруг ощутил жжение и будто вышел из себя.

Он энергично потирает рукой колючую голову.

— Тогда мое сознание стало спутанным, — продолжает он. — Я не понимал, где нахожусь. В какой-то момент я подумал, что мой приятель Вейн хочет убить меня, поэтому попытался напасть на него. Затем сердце забилось слишком быстро, и у меня появилась боль в груди. Это последнее, что я помню. Очнулся в отделении неотложной помощи.

— Вау! — говорит Ребекка.

— Очевидно, я упал на землю, — продолжает Стив. — Я фактически умер. Мой приятель вызвал скорую помощь и начал прыгать у меня на груди. До сих пор чертовски болит, — говорит он, тыкая толстыми пальцами в ребра через тонкий больничный халат. — К счастью, врачи быстро воспользовались старым добрым электрошоком и вернули меня к жизни. Я не люблю больницы. Не обижайтесь! — добавляет он.

— Не обижаюсь, — с улыбкой отвечает Ребекка.

— Я жду результатов обследования сердца.

— Как вы себя чувствуете сейчас? — спрашивает Ребекка.

— Нормально, — отвечает он, проводя шершавой рукой по колючей голове. — Мне стыдно, но я понимаю, что просто повезло.

Ребекка стоит и думает. Мне нравится, что она не боится молчать рядом с пациентами, признавая серьезность их ситуации. Она не старается скорее со всем покончить и уйти. Вероятно, решает, в каком направлении вести разговор.

— Зачем вы приняли этот наркотик? — наконец спрашивает она.

— Чтобы скоротать время, — отвечает он. — Когда живешь на улице, примешь что угодно. Но я больше не буду его принимать, — говорит он, качая головой.

— Вполне разумно, — говорит Ребекка. — Сколько времени вы провели на улице?

— Около года. Честно говоря, мне это надоело. Я должен привести себя в порядок и снова найти жилье.

Ребекка ненадолго замолкает.

— Что вас останавливает? — спрашивает она.

Он на мгновение замолкает и смотрит вдаль, погружаясь в свои мысли.

— Много всего, — говорит он уже менее оживленно.

— Почему вы оказались на улице?

Стив поворачивается и смотрит на Ребекку глазами с крошечными зрачками и огромными васильковыми радужками. Кажется, его заинтересовала ее реакция.

— На это было множество причин. Удивительно, куда может завести жизнь. Я служил в армии, — говорит он и называет сначала конкретную воинскую часть, а потом ее грубое прозвище. — Я покончил с этим из-за состояния здоровья, — добавляет он, словно предвосхищая вопрос.

Он отводит взгляд. Мы снова молчим. Похоже, он больше не хочет об этом говорить. Ребекка решает изменить направление разговора и расспрашивает его об общем состоянии здоровья, семейных заболеваниях и некоторых социальных аспектах. Затем она просит разрешения осмотреть его.

Я смотрю, как она берет его руку в свои и пристально рассматривает. Два его пальца в пятнах от никотина, под ногтями грязь. Она нащупывает пульс у него на запястье и засекает время.

— Около 110 ударов в минуту, — говорит Ребекка.

— Врачи сказали, что вчера было 200, — говорит он.

— Все равно учащенный.

Я наблюдаю, как она обследует его лицо, шею, грудь и лодыжки, слушает легкие и сердце стетоскопом. Огромный Стив, пассивный, как ребенок, позволяет ей делать все и выполняет любую просьбу. Закончив осмотр, она благодарит его и желает всего наилучшего.

— Не за что! — отвечает он. — Удачи в учебе.

Когда мы поворачиваемся, чтобы уйти, он осторожно дотрагивается до руки Ребекки. Его глаза выпучены от эмоций.

— Вы спрашивали, и я отвечу. Я убил человека в Ираке и даже не знаю, кто он.

Ребекка кивает.

— Вы не выглядите шокированной, — удивлен он.

— Я догадывалась, что на войне такое происходит, — говорит Ребекка.

Она кладет руку ему на плечо. Я смотрю на монитор. Сердце Стива все еще учащенно бьется после того, как он чуть не умер. Оно придет в норму, когда наркотик покинет его организм. Он похож на быка. Кажется, его тело способно противостоять чему угодно. Он сражается за каждый новый день. Мы снова его благодарим.

— Удачи во всем, — говорит он. — Нам нужны хорошие врачи.

Мы проходим два метра и оказываемся у койки Алистера. Все показатели на его кардиомониторе — как по учебнику. Он опускает газету и снимает золотистые очки. Я спрашиваю, можем ли мы поговорить с ним и осмотреть его.

— Конечно, — культурно отвечает он. — Пожалуйста.

— Что происходит в мире? — спрашиваю я, указывая на газету.

— О, рынки весьма хаотичны, — говорит он. — И Ближний Восток тоже. Обычный день, — добавляет он с улыбкой.

Я спрашиваю Алистера, почему он оказался в больнице, и он рассказывает, что вчера, когда он был на работе, у него появилась боль в груди.

— Чем вы занимались? — спрашиваю я.

— О, м-м-м, выступал перед коллегами, — говорит он.

— Что вы почувствовали?

— Я почувствовал давление в груди, переходящее на горло, и мне вдруг стало очень плохо. Кто-то сказал, что я посерел. Я перестал делать то, что делал, но боль не исчезла, и кто-то вызвал скорую помощь. Однако к моменту, когда меня привезли в больницу, боль утихла. По результатам анализов врачи решили, что мои коронарные артерии заблокированы, поэтому оставили меня на ночь, чтобы сегодня обследовать.

— Вы впервые ощутили нечто подобное?

— В прошлом году у меня были легкие боли, но я списывал их на стресс.

— С чем он был связан? — спрашиваю я.

— У меня довольно много работы, — отвечает он с улыбкой.

Когда он это говорит, мне кажется, что я уже видел его, но не помню где.

Алистер не курит, регулярно занимается спортом и не злоупотребляет алкоголем. Его артериальное давление в норме, но у многих его родственников были сердечно-сосудистые заболевания.

— Отец умер от сердечного приступа, когда был в моем возрасте, — говорит Алистер.

— Вероятно, вас это пугает, — отвечаю я, — но сейчас совсем другие методы лечения.

— Разумеется, — отвечает он. — Мой отец курил и почти всегда был в стрессе. Я клялся себе, что не буду, как он, и вот чем все закончилось, — говорит он, указывая на сиреневый больничный халат.

Мы кратко обсуждаем, что ему предстоит сегодня. В вену на ноге ему введут тонкую проволоку и протолкнут ее в главные кровеносные сосуды, камеры сердца и артерии. Оказавшись в нужном месте, врачи введут в артерии краситель: он выделит те области, где есть сужения из-за скоплений холестерина, — потом в них установят крошечный стент, который расширится и будет держать артерии открытыми.

Я спрашиваю разрешения осмотреть его и провожу такое же обследование, как делала Ребекка. Я начинаю с его рук. Меня все еще терзает чувство, что я знаю этого человека. Глядя на его больничный браслет, где написано полное имя, я понимаю, что прав. Он высокопоставленный парламентарий, поддержавший войну с терроризмом, во время которой Стив убил человека.

Я прошу его опустить веки, широко открыть рот и высунуть язык. Осматриваю руки — тыльные части загорелые, а ладони белые и мягкие. Его лодыжки тонкие, а икры мускулистые. Я прощупываю пульс на его запястье, а затем — на слегка морщинистой шее, осторожно нажимая на точку, где пульсирует сонная артерия. Его кровь размеренно стучит по моему указательному пальцу. Я прошу его повернуть голову влево, чтобы посмотреть, как пульсирует кровь в самой большой вене у основания шеи. Положив руки ему на грудь, через тонкую сиреневую ткань я ощущаю биение его сердца. Я беру стетоскоп и слушаю, как воздух циркулирует в его легких, и работают сердечные клапаны. Слушая, я смотрю в окно на большую реку с прогулочными лодками, баржами и полицейским катером.

Осмотр ничего не показал, как это часто бывает у пациентов с закупоркой коронарных артерий.

Я благодарю Алистера и желаю ему всего наилучшего. Он в ответ желает нам с Ребеккой удачи в учебе.

Мы снова подходим к Стиву.

— Берегите себя, — говорю я.

— Стив, послушайте, — строго говорит Ребекка.

— Да?

— Вы будете снова употреблять «Ванильное небо»?

— Нет, — отвечает Стив.

— Честно?

— Честное слово, — говорит Стив, прикладывая руку к виску.

— А другие наркотики? — спрашивает она.

— Ничего обещать не могу, но буду работать в этом направлении, — говорит Стив. — Хотя бы ради вас.

Мы уходим в угол палаты, чтобы сделать записи. Я думаю о том, как здорово, что эти мужчины получают одинаковые медицинские услуги в одной больнице. У нас за спиной Стив снова начинает разговор с Алистером.

— А The Pistols тебе нравятся, Али? — спрашивает он.

Али кладет газету на одеяло перед собой.

— Честно говоря, я никогда их не понимал.

— Господи, — говорит Стив. — Потерянный случай.