Прохожие вытащили Елену из реки, протекающей среди лугов. Стоял теплый вечер середины лета, но она была полностью одета, и прохожие решили, что она тонет. Когда ее вытащили на берег, она была возбуждена, а к моменту прибытия парамедиков закричала так, что лошади на лугах испугались и бросились бежать.

В больнице мы понимаем, что она под действием наркотиков. Ее зрачки расширены, пульс учащен, температура повышена, конечности малоподвижны. Она настолько возбуждена, что сотрудникам службы безопасности приходится удерживать ее, чтобы мы могли установить катетер. Мы вводим ей успокоительный препарат, берем кровь на анализ и оставляем ее спать на койке.

Когда я трижды вызываю Алекса, следующего пациента, никто из гудящей толпы не отвечает. Я кладу его карту обратно в стопку, но одна из медсестер, работающих поблизости, говорит: «Это мужчина в футболке Stone Roses».

Я машу ему рукой. Коренастый мужчина с очень короткой стрижкой поднимается со стула. На нем шорты и футболка с зелеными и белыми брызгами в стиле Джексона Поллока, подчеркнутые тремя лимонными дольками.

— Простите, — говорю я, — но я вас звал.

Мужчина улыбается мне.

— Я глухой, — говорит он не слишком разборчиво. — Должно быть, я не разобрал по вашим губам.

Алекс садится напротив меня в кабинке и описывает мучительную боль в животе, которая началась утром и не утихла до вечера. Все остальное, что он рассказывает, не дает мне никаких подсказок о том, что с ним может быть не так.

— Я никогда не испытывал ничего подобного, — говорит он. — Боль длилась целый день. Он снимает футболку, заводит руки за голову и ложится на койку.

Я нажимаю на его живот и с облегчением отмечаю, что он мягкий.

— Я люблю Stone Roses, — говорю я. К моему удивлению, Алекс начинает плакать. Слезы льются у него из глаз, он шмыгает носом и трясется всем телом.

Я беру с раковины пачку салфеток, прошу пациента сесть и даю их ему.

— Что случилось? — спрашиваю я, пока он вытирает слезы.

— Простите, — говорит он. — Stone Roses — это любимая группа моей девушки.

— Что произошло?

— Она меня бросила.

— Когда?

— Сегодня, — отвечает он.

— Мне очень жаль, — говорю я.

Он объясняет, что боль в животе появилась сразу после того, как она позвонила и сказала, что не передумает. Алекс был так ошарашен, что не провел параллель между ее звонком и болью. Мы обсуждаем, что он должен сделать, с кем ему поговорить и как пережить это время. Кажется, что даже от разговоров о ней ему становится лучше. Через некоторое время он улыбается сквозь слезы и говорит, что боль прошла.

Дороти, следующая пациентка, уже лежит на койке в кабинке. Эта хрупкая женщина смотрит прямо перед собой. Ее лицо, похожее на маску, ничего не выражает.

— Как вы себя чувствуете, Дороти?

Она смотрит вдаль и, похоже, не слышит меня. Из ее медицинской карты я узнал, что у нее болезнь Паркинсона, замедляющая все: движения, речь, мимику. Я терпеливо жду, и в тот момент, когда ее губы начинают двигаться, муж, сидящий рядом с ней, вмешивается.

— Она не может встать с постели последние два дня, — говорит он.

Лицо Дороти снова ничего не выражает.

— Как вы себя чувствуете, Дороти? — снова спрашиваю я.

— Думаю, у нее небольшой кашель, — говорит ее муж. — У нее часто бывают инфекции легких.

— Дороти, как ваше дыхание?

— О, с дыханием все нормально, — отвечает он.

— Вы не возражаете, если Дороти сама мне все расскажет?

— Нет, конечно. Просто ей тяжело говорить. Ей нравится, когда я говорю за нее. Кстати, я Джим, — говорит он, протягивая руку.

Я ее пожимаю.

Несмотря на нашу договоренность, Джим не может устоять перед тем, чтобы ответить на следующие три вопроса, прежде чем Дороти успеет открыть рот. Меня это раздражает. Я наклоняюсь к Дороти и говорю:

— Вы не против, если я поговорю с вашим мужем о вашем состоянии?

— Она не против, — говорит Джим добродушно. — Из-за ее заболевания ей тяжело говорить.

Я улыбаюсь ему, но продолжаю ждать ее ответа. Мы наблюдаем за ней, когда она, будто в замедленной съемке, делает огромное усилие, чтобы ответить. В конце концов ее рот начинает шевелиться. Она говорит тихо и произносит каждое слово отдельно и слегка невнятно:

— Нет… все… нормально.

Джим удовлетворенно улыбается.

— Вот видите, — говорит он.

— Пожалуйста, Дороти, просто скажите мне, как вы себя чувствуете?

За этим следует еще одна долгая пауза, но теперь Джим сдерживается.

— Просто… уставшей, — говорит она наконец. — Больше… ничего.

Я спрашиваю ее мужа, как у них обстоят дела дома. Он делает для нее все: готовит еду, моет ее, водит в туалет, сажает в машину и достает из нее, возит на бинго.

— У нас нет сиделки, — говорит он. — Она не хочет, чтобы рядом были посторонние люди. Я с удовольствием все это делаю. Мы женаты 45 лет. Мы вместе смотрим снукер и гонки. Она смотрит все, что я включаю.

Его глаза наполняются слезами.

— Я готов на все ради нее, — говорит он.

Услышав о трудностях повседневной жизни Дороти и Джима, я восхищаюсь его преданностью и чувствую вину за прежнее раздражение.

Осматривая Дороти, я понимаю, насколько она слаба. У нее практически не осталось мышц из-за их недостаточного использования.

Когда Дороти не двигается, ее ригидные конечности дрожат. Все ее движения вялые и замедленные. Все это типично для болезни Паркинсона, но обследование не выявляет точной причины того, почему она в последнее время стала гораздо менее подвижной. Иногда при болезни Паркинсона состояние резко ухудшается, и я думаю, что нам стоит пересмотреть список ее лекарств и позднее проведать ее дома.

Я смотрю на Дороти, и она тоже смотрит на меня с койки, выпучив глаза. Должно быть, ей так неприятно находиться в ловушке собственного тела, не имея возможности заботиться о себе и даже говорить за себя, не говоря уже о том, чтобы получать радость от заботы о других. К счастью, у нее есть заботливый и преданный муж, который все время ей помогает.

— Нам нужно сделать анализ мочи и рентген грудной клетки, — говорю я. — Если результаты будут в норме, тем лучше…

Вдруг я слышу крик. Я выбегаю из-за занавески и вижу, как пациентка, которую достали из реки, с криками бежит по отделению. За ней мчатся двое крепких темнокожих охранников. В итоге один из них ловит ее.

— Не бойтесь, — говорю я Елене, подбегая к ней. — Мы позаботимся о вас.

— Пустите меня! — кричит она. — Пустите!

— Мы не можем, — отвечаю я. — Мы держим вас здесь ради вашей безопасности. Давайте мы отведем вас к койке и дадим что-нибудь успокаивающее.

Елена, похоже, меня не слушает. Она не смотрит на нас и напоминает мне дикое животное, которое пытается сбежать от охотников.

— Где я? — кричит она, царапая и пиная охранника. — Кто вы?

— Вы в больнице, — говорю я спокойно. — Мы за вами присмотрим. Вам нужно поспать.

Один из охранников укладывает ее на пол, но она продолжает кричать и плакать. Мы окружаем ее ширмами на колесах, чтобы скрыть от глаз толпы в приемной. В конце концов она выбивается из сил, и охранники несут ее на койку. Там мы делаем ей еще один укол. Вскоре она засыпает.

Прежде чем я успеваю вернуться к Дороти, меня просят оценить состояние пациентки с болью в груди.

Фрида — полная белая женщина среднего возраста, у которой раньше не было проблем со здоровьем. Она потеет и выглядит испуганной.

— Боль появилась днем, когда я была в саду, — говорит она. — Она усиливалась постепенно, и теперь мне кажется, будто у меня слон сидит на груди.

— Вы двигались, когда боль появилась? — спрашиваю я.

— Нет, просто сидела и читала книгу, — отвечает она.

Результаты ЭКГ, проведенной сразу по прибытии в больницу, нормальные, но анализы крови показывают, что ее сердечная мышца повреждена, и из ее клеток происходит утечка белка. Мы снова делаем ЭКГ, и теперь некоторые волны свидетельствуют о том, что электричество не проходит по ее сердцу равномерно. Я связываюсь с кардиологами и прошу их срочно забрать ее в катетеризационную лабораторию, чтобы проверить состояние артерий.

Я объясняю Фриде, что с ней будут делать: вероятно, одна из артерий закупорилась и требует чистки. Я спрашиваю, можем ли мы кого-нибудь пригласить к ней, но она в ответ качает головой и начинает плакать.

— Мой муж умер, — говорит она.

— Мне очень жаль, — отвечаю я. — Когда это произошло?

— Два дня назад. В субботу похороны.

Приходят медсестры, чтобы отвезти ее в лабораторию.

— С вами все будет хорошо, — говорю я. — О вас позаботятся.

Анализы Дороти в норме, и, когда я возвращаюсь к ней, она неподвижно лежит на койке и смотрит прямо перед собой. Ее мужа поблизости нет. Она выглядит еще более уязвимой, когда находится одна в безликой больничной кабинке. Я говорю ей, что не вижу причин ухудшения ее самочувствия и будет лучше отправиться домой и завтра вызвать медсестру, работающую с пациентами с болезнью Паркинсона.

— Вы согласны? — спрашиваю я. Я жду ответа целую вечность и слышу, как у меня за спиной шумит отделение. Она молчит.

— Как вы себя чувствуете? — спрашиваю я и жду, когда Дороти заставит свою поврежденную нервную систему ответить.

Наконец ее губы начинают двигаться, и она шепчет:

— Он… издевается надо мной.

Ее слова меня шокируют. На что я наткнулся? Что могу сделать? Попечители устают и раздражаются от своих подопечных, а последним надоедает, что за ними ухаживают. Все находятся в огромном напряжении. Затем люди начинают оскорблять друг друга, особенно часто это делают попечители. Кроме того, болезнь Паркинсона иногда может влиять на эмоции и разум. Есть ли на самом деле альтернатива тому, чтобы за ней ухаживал муж Джим?

— Мне жаль это слышать, — говорю я.

Кто-то, кого не ждет толпа людей в приемной, должен найти время и выслушать Дороти.

— Хотите, чтобы мы поместили вас в палату на ночь, чтобы утром вы могли с кем-нибудь поговорить об этом?

Я внимательно смотрю на ее лицо, и спустя вечность она кивает.

К 05:00 нам удается принять большинство пациентов из приемной. Ко мне подходит медсестра и говорит, что Елена снова проснулась. На этот раз она ведет себя спокойнее. Лихорадка прошла, сердечный ритм нормализовался. Зрачки все еще увеличены, и ей до сих пор кажется, что ее преследуют.

— Как вы себя чувствуете? — спрашиваю я, присев в изножье ее койки.

Она отворачивается от меня и укутывается одеялом.

— Будет здорово, если вы скажете мне, что вы приняли вчера вечером, — говорю я.

Она молчит. Я изможден, поэтому просто сижу и слушаю пиканье аппаратов и дыхание спящих пациентов вокруг нас.

— Дилер сказал, что это был МДМА[10]. Мне было все равно, что это, — говорит она с небольшим акцентом. — Я бы приняла что угодно.

— Спасибо, — говорю я. Эта информация объясняет все увиденные нами симптомы. — Зачем вы прыгнули в реку?

— Я не помню, — говорит она, ежась. — Я разговаривала с одной из лошадей, гладила ее по щеке. Вдруг она побежала, и я словно с ума сошла.

— Вы не пытались покончить с собой?

Она отворачивается. Я жду примерно минуту.

— Не помню, — отвечает она.

— Как вы себя чувствуете сейчас?

Еще одна долгая пауза.

— Мне грустно, — говорит она.

Она лежит под одеялом, свернувшись клубочком. Ее освещает приглушенный свет ламп.

— Она меня бросила, — говорит Елена.

— Мне жаль.

— Я не думала, что она вот так меня бросит.

— Вы хотите поговорить об этом? — спрашиваю я.

Она качает головой, не глядя на меня.

Я иду за чаем для Елены и вижу усталую женщину-кардиолога в фиолетовом костюме. Она тащит за собой большой аппарат УЗИ, словно это ее механический питомец.

— Это вы направили к нам Фриду, да? — говорит она.

— Женщину с болью в груди? Как она?

— Нормально, но я хочу показать вам то, что мы редко видим, — говорит она. — Мы отвезли ее в катетеризационную лабораторию. Ее коронарные артерии были чистейшими. Интересно то, что показала эхокардиограмма.

Она нажимает несколько кнопок и воспроизводит черно-белый клип на мониторе аппарата. На записи я вижу ритмично сокращающееся сердце Фриды. Обычно самая большая из четырех камер, левый желудочек, сокращается организованно. Сокращение начинается сверху и постепенно распространяется к нижней части левого желудочка, откуда кровь выбрасывается в тело: вверх к мозгу и вниз к пальцам ног. Левый желудочек Фриды сокращается сверху, как и должно быть, но его нижняя часть раздута и упрямо отказывается сокращаться. Это объясняет низкое артериальное давление, боль в груди, а также результаты ЭКГ и анализов крови.

— Это кардиомиопатия такоцубо, — говорит кардиолог, останавливая видеозапись в тот момент, когда раздувшийся кончик сердца четко виден. Она проводит пальцем по его контуру. — Это японское слово, обозначающее ловушку для осьминога. Врач, описавший эту патологию, сравнил сердце с горшками, которые рыбаки ставят на морское дно, чтобы ловить осьминогов.

Она нажимает на кнопку, и я вижу, как сердце Фриды снова начинает биться. Сначала оно сокращается ритмично, но вдруг останавливается. Значительная часть ее сердца трепещет, бастует.

— Обычно это происходит после сильного стресса, — говорит кардиолог. — Считается, что внезапный выброс адреналина поражает эту часть сердца.

— Дело в ее муже, — говорю я.

— Фрида сказала, что он умер, — говорит кардиолог. — В этом и есть причина.

— Знаете, бывают смены, когда практически у всех пациентов одна и та же проблема, — говорю я. — Сегодня у меня все с разбитым сердцем.

— Давно я не занималась ничем, кроме сердец, — говорит она с улыбкой.

— Фрида выкарабкается? — спрашиваю я.

— Да, с ней все будет нормально, — говорит кардиолог и снимает аппарат с ручника в ожидании следующего пациента. — Просто нужно время.