Стоит знойный летний день. Запахи дизельного топлива, жареного мяса и марихуаны, а также звуки автобусных тормозов, музыки R&B и футбольного матча доносятся из квартир и автомобилей. У всех ощущение праздника. Люди громко разговаривают, пытаясь быстрее завершить свои дела.

Старая психиатрическая больница с викторианских времен находится в пригороде этого огромного оживленного города. Многие ее здания были перестроены, поэтому теперь это обширный нелепый кампус из красного кирпича, где находятся страждущие, нищие и душевнобольные. С дороги он напоминает обшарпанный университетский городок, где нет ни одного человека. Если присмотреться, можно заметить неброские решетки и занавески на большинстве окон.

Черная кошка потягивается на подоконнике у входной двери и вылизывает лапы. Три лапы белые, словно на них носки. Кажется, будто кошка забыла надеть носок на четвертую лапу. Я встречаюсь с психиатром-ординатором Абдулом в холле. Охранники неторопливо изучают наши удостоверения личности и дают бумаги на подпись, а потом — ключи от шкафчиков, куда мы должны сложить вещи.

Абдулу только что позвонили и сообщили, что агрессивная пациентка требует срочной психиатрической оценки. Нам известно о ней лишь то, что это женщина лет сорока с небольшим, которая путешествовала автостопом. Что-то пошло не так, и кто-то вызвал полицию. Когда ее попытались задержать, она начала кусать и бить полицейских. Что-то в этом инциденте побудило полицию задержать ее на основании 136-й статьи британского закона «О психическом здоровье». Сейчас она находится в автозаке по пути в «Отделение 136» — безопасное специализированное отделение для буйных пациентов, где ей будет проведена психиатрическая оценка. На основании ее результатов будет принято решение о том, как поступить дальше: госпитализировать ее или отпустить.

«Отделение 136» находится на противоположном конце больницы. Мы недолго обсуждаем, каким путем пойти. Мне хотелось бы пройти вдоль больницы по улице, чтобы еще немного побыть на солнце, прежде чем предстать перед агрессивной пациенткой. Абдул решает, что мы должны пойти наиболее коротким путем, то есть внутри больницы мимо палат.

Мы проходим по нескольким коридорам и попадаем в женское отделение. Большинство пациенток собрались в общей гостиной. Некоторые из них ходят из стороны в сторону или стоят на месте и покачиваются. Практически все они попали сюда в состоянии острого психоза или мании и теперь находятся под действием высоких доз седативных препаратов. Из-за этого многие из них ведут себя беспокойно, будто химически подавленные дикие мысли должны найти какой-то выход. Телевизор нужно починить. Недавно его разбила пациентка, которой стало тошно от угроз мирового правительства, передаваемых через его агента, ведущего дневного телешоу.

Именно сюда приведут нашу пациентку, если мы решим, что ей нужно остаться. Абдула просят поговорить с одной из пациенток и определить, можно ли ей отлучиться на похороны. В этом и заключается неудобство прямого пути к «Отделению 136»: остальные пациенты всегда преграждают нам дорогу.

Другая крупная и агрессивная пациентка, находящаяся под действием транквилизаторов, раскачивается из стороны в сторону.

— Вы кто? — спрашивает она, протягивая руку, чтобы прикоснуться к моему лицу. — Что вам нужно?

— Вы меня знаете, Венди, — отвечаю я. — Я просто иду мимо.

— Почему бы вам не остаться ненадолго?

— У меня много дел, — отвечаю я. — Мы еще вернемся.

— На самом деле вам на нас плевать, да? — говорит она.

Из-за этого «на самом деле» мне еще сложнее ответить на ее вопрос.

— Разумеется, нет, — отвечаю я. Но кому я это говорю?

Дестини лежит на диване, выгнув спину, и пристально смотрит на нас снизу вверх. Даже в перевернутом виде она красива. Она молода, и ее мучает бред преследования, который смешивается с реальными проблемами, связанными с наркодилерами и городской администрацией, возникшими у нее несколько лет назад. Время, когда она бодрствует, омрачено непоколебимой верой в то, что ее близкие сейчас подвергаются страшным пыткам со стороны наркодилеров, и что ей тоже не избежать этих пыток в будущем. Когда родители приезжают ее навестить, что теперь случается все реже, она удивляется, увидев их живыми. Не имеет значения, сколько раз с ней обсуждали, как дела обстоят в реальности, и сколько антипсихотических препаратов она принимала. Она все равно верит, что эта жуткая ситуация разворачивается прямо сейчас. Как группе незнакомцев, задержавших ее на неопределенный срок на основании психических проблем, нам трудно убедить ее, что заточение — это не часть заговора против нее.

Здесь она находится в окружении весьма непредсказуемых людей, и ее очень тревожат введенные нами ограничения.

Абдул освободился. Я смотрю в перевернутые глаза Дестини, поднимаю руку в знак приветствия и прохожу мимо.

Мы проходим еще по двум коридорам и отпираем дверь с помощью магнитных полос на удостоверениях личности. За этой дверью следует еще одна. И вот мы попадаем в мужское отделение. Когда мы входим в общую гостиную, другой мой знакомый пациент вскакивает со стула и спрашивает меня, что я думаю о новом нападающем «Ливерпуля».

— Сейчас крикетный сезон, Марлон. Я вернусь к футболу в августе.

— Я не знаю, буду ли я здесь в августе, — говорит Марлон.

— Честно говоря, я почти уверен, что к тому времени вам станет лучше.

— И как вам нападающий? Хороший?

В конце концов я вырываюсь из потока информации об этом невероятном нападающем, футбольном мастерстве Марлона, его сексуальных успехах и неудовлетворенности в этом месте. Мы выписываем дополнительные препараты, чтобы помочь уснуть другому пациенту, мужчине с психозом и расстройством личности. Мы шутим с несколькими другими пациентами и идем дальше.

Мы проходим через отделение и открываем две двери с помощью карточек. Затем идем по нескольким темным коридорам, открываем еще одну дверь и оказываемся в отделении для пожилых людей. Мы надеемся, что удастся быстро пройти через него.

Мы здороваемся со старшим медбратом Моисеем, усталым седым мужчиной в очках в темной оправе.

— Как дети, Моисей?

Он массирует виски.

— С ними одна головная боль, — отвечает он. — Послушайте, ребята, не могли бы вы быстро оценить нового пациента?

Теперь мы понимаем, насколько безрассудным был план напрямую дойти до нужного места внутри больницы. Если измерять в метрах, это действительно прямой путь, но с психологической точки зрения мы постоянно меняем направление.

— Мы торопимся, — говорит Абдул.

— Я не стал бы вас просить, — говорит Моисей, — но к нам везут еще одного пациента, а кабинет психиатрической оценки сейчас свободен.

Абдул пожимает плечами. Моисей хороший медбрат. В любом случае это надо будет сделать, и, возможно, мысль об ожидающей нас агрессивной пациентке побуждает на некоторое время остановиться.

— Только быстрая оценка риска суицида, — говорит Моисей. — Надеюсь, он сможет вернуться домой.

Моисей объясняет, что сегодня утром Терри, мужчина среднего возраста, был найден женой в гараже. Он сидел в машине, к выхлопной трубе которой был прикреплен шланг, другой его конец входил в одно из окон. Ключ зажигания был на месте, но не повернут. Жена закричала ему, чтобы он вышел из машины, но он этого не сделал. Ключ он тоже не повернул. Жена побежала за телефоном и вызвала скорую помощь. Она вернулась в гараж, чтобы присматривать за ним.

Терри оставался на водительском кресле и держал руку на ключе зажигания. Когда парамедики подъехали, она помчалась их встречать. Пока они бежали к гаражу, он повернул ключ. Один из парамедиков открыл дверь и выключил двигатель. Работники скорой помощи отвезли Терри в больницу. Больничный персонал снял с него ремень и шнурки, дал стакан воды и поместил в кабинет психиатрической оценки.

Мы входим в запертую комнату с серыми стенами, где стоят прикрученная к полу скамья, стол и два пластиковых стула. Терри сидит на скамье. Он спокоен, бесстрастен. Когда мы заходим, он практически не поворачивает голову. У него приятные черты лица и густые кудрявые седые волосы. Похоже, ему за шестьдесят. На нем выцветшие джинсы, плотная хлопковая серая рубашка со следами зеленой краски и ботинки без шнурков. Когда мы представляемся, он поворачивается и начинает вполне осмысленно тихо говорить с небольшим акцентом. Я замечаю, что у него темно-карие, почти черные глаза.

Моя первоочередная задача состоит в том, чтобы оценить серьезность его попытки самоубийства.

Было ли это совпадением, что жена нашла его прямо перед тем, как он повернул ключ зажигания? Знал ли он, что она скоро придет в гараж, или же действительно хотел умереть?

— О, я знал, что она придет, — говорит он. — Я сам ее позвал.

— Зачем?

Он поворачивается к нам с хитрой улыбкой, будто только что вспомнил уморительный неприличный анекдот.

— Я просто хотел ее напугать.

Какое-то время мы молчим, давая ему возможность продолжить, но, похоже, Терри считает свое объяснение исчерпывающим. Его улыбка исчезает, он кажется напряженным. Далекие звуки крикетного матча влетают в окно, открытое на максимум: сантиметров на пять. Садизм Терри заставляет меня беспокоиться не столько о его безопасности, сколько о безопасности его жены.

— Зачем, Терри?

Он молчит. Похоже, он не хочет рассказывать о том, что ему известно. Это что-то личное. Действительно, кто захочет делиться с незнакомцами? Зачем ему это делать? Мы это не озвучиваем, но он должен знать, что от нас зависит его дальнейшее пребывание в психиатрической больнице.

Мы ждем. Ничего больше не остается. Мы не можем заставить человека говорить. Но как можно оценить его психическое состояние, если он молчит?

— Нам действительно важно понять, почему вы это сделали.

Когда дебаты внутри него завершаются, он смотрит вдаль и молчит.

— Она сделала то, что вам не понравилось?

Он тихо и горько смеется и качает головой, словно пытаясь сказать, что мы его не поймем.

— Вы красили дом? — пытаюсь я разговорить его.

— Гостиную, — отвечает он.

— Красивый оттенок зеленого, — говорю я, указывая на большое пятно у него на рукаве.

— Вам нравится? Он называется «Чарующий Эдем».

— У вас есть дети, Терри?

— Мы женаты сорок лет, — говорит он, — но детей у нас нет. Сначала я их не хотел, а когда захотел, ничего не вышло.

Он снова замолкает, словно не хочет рассказывать слишком много.

— Вы делали нечто подобное раньше?

Он гримасничает.

— Произошло ли недавно то, что побудило вас это сделать?

Он качает головой, желая показать, что ему будет трудно это объяснить.

— Мы не сможем вам помочь, если не поймем, что происходит, Терри. Вы должны все объяснить.

Сначала мы даже не понимаем, слушает ли он нас. Похоже, внутри него разворачивается борьба. Затем он тяжело вздыхает и обращает на нас темно-карие глаза.

— До меня у нее был парень. Всего один. Я не знал ни его имени, ни других подробностей. Это было в шестидесятых. Кто знает, что между ними было.

Веселые звуки крикетного матча влетают в окно вместе с теплым ветерком.

— Мне сложно об этом говорить, — продолжает он.

— У вас отлично получается, — говорю я.

— Несколько лет назад я был на заднем дворе. Вдруг в дверь постучал какой-то мужчина, и жена вышла к нему. Они долго разговаривали на крыльце, но в итоге он ушел.

Он поворачивается и пристально смотрит на нас.

— Я его не рассмотрел, но заметил, что он был за рулем серебристого хетчбэка. Вдруг я понял, что это тот самый бывший парень. Я спросил жену об этом позднее в тот же день.

Он печально опускает глаза.

— Она все отрицала. Сказала, что это был коммивояжер. Разумеется, она это придумала. А потом начались звонки.

Он замолкает.

— Звонки были частыми, Терри?

— Один или два раза в неделю. Когда жена снимала трубку, она притворялась, что ей что-то пытаются продать. Но я знал, что это он.

— А что происходило, когда вы снимали трубку, Терри?

— У нас только она подходит к телефону. Я никогда с ним не разговаривал.

— Что, по вашему мнению, происходило?

Он рассматривает руки. Ногти испачканы «Чарующим Эдемом».

— Я знаю, что происходило. У них все началось заново.

— Заново?

— Да, как в шестидесятых.

— Это было давно, — говорю я.

— Да, — отвечает он.

— Как вы это поняли?

— О, сразу понял. Когда хорошо знаете человека, вы тут же все видите.

— Вы осознаете, как странно это звучит? — спрашиваю я.

В некотором смысле он прав, и мы действительно можем многое сказать о людях и их мотивации по невербальным признакам. Однако то, что говорит Терри, заставляет меня думать, что он испытывает патологическую ревность, называемую синдромом Отелло.

Мы сидим молча. Мы все проводим время в сером пограничном мире между сумасшествием и психическим здоровьем: эксцентричные взгляды, моменты паранойи, эмоциональная уязвимость, переоцененные идеи. Кто знает, возможно, Терри прав, и его жена возобновила роман с первым возлюбленным.

— Она моя жена, я ее знаю, — говорит он в свою защиту.

— Вы обсуждали это с ней? Спрашивали, что происходит?

— Конечно, и она, разумеется, все отрицает, — говорит он, пристально глядя на нас своими темными глазами. — Я не виню ее за это.

Похоже, он решает, поделиться следующим секретом или нет. Ему кажется, что он должен рассказать нам больше, чтобы убедить нас в своей правоте.

— Я придумал план. Мне нужно было встретиться с ним лично, но я не знал, где он живет, поэтому я стал ездить по округе в поисках серебристых хетчбэков «Форд». Видя такой автомобиль у дома, я стучал в дверь.

Я спокойно смотрю на него.

— Понимаете, два года назад я слышал его голос у нас на крыльце, и не забыл его.

— Что вы собирались сказать, если бы нашли его?

— Что я все знаю и что он обязан оставить ее в покое.

— Но что, если бы он отказался?

Терри зевает, обнажая острые клыки.

— О, я не думал об этом, — говорит он неубедительно.

Вдруг я понимаю, что устал от его уклончивости. Сейчас, когда на другом конце больницы нас ждет агрессивная пациентка, нет времени доставать из него клещами всю историю.

— Так вы его нашли?

Он качает головой.

— Пока нет, — говорит он, грустно улыбаясь. — Я начал думать, что этот метод не сработает.

Этот странный план, связанный с автомобилями, наталкивает меня на мысль, что у него могут быть физические проблемы с мозгом. Мы должны оставить его в больнице и узнать всю историю в подробностях. Если мы отпустим его, во всем не разобравшись, то подвергнем опасности и его, и жену.

— Она сказала, что беспокоится обо мне и что нужно обратиться за помощью.

— Думаю, она права, Терри, — говорю я.

Он морщится, словно мои слова причинили ему боль.

— Тогда я решил напугать ее.

— И что, напугали?

— Она так и не назвала его имени. Просто вызвала скорую помощь.

Теплый ветерок залетает в окно, пробуждая в нас желание провести этот летний вечер на улице. Я собираюсь лишить Терри этой возможности.

— А вы считаете, что вам нужна помощь, Терри?

Терри моргает, на его лице появляется гримаса боли. Затем он снова улыбается.

— Возможно, мне просто нужна новая жена?

— Мы попросим вас остаться на несколько часов, чтобы как следует побеседовать, — говорю я. — Так мы немного больше узнаем о вашем общем состоянии здоровья и личной истории.

— Конечно, — отвечает он. — Я сделаю так, как вы считаете нужным.

По радио раздаются радостные крики толпы, затем одиночный крик и приглушенный удар по мячу. Радио выключается.

— Я люблю ее, — говорит Терри.

Мы пожимаем руки.

— Мы скоро вернемся.

— Я люблю ее, — повторяет он.

Абдул излагает наш план медбрату Моисею. Мы решаем, что Терри останется в больнице до тех пор, пока врач-консультант не проведет психиатрическую оценку позднее в этот же день. Если Терри попросится уйти раньше, его не отпустят.

В конце отделения для пожилых людей еще одна тяжелая дверь, которая тоже открывается с помощью магнитной полосы на удостоверении личности. Мы идем по короткому коридору, затем еще по одному и в итоге оказываемся на месте.

«Безопасное» место очень похоже на тюремную камеру. Оно примерно пять метров в длину и три в ширину. Здесь есть лишь обитая мягким материалом скамья, привинченная к полу. Никаких предметов мебели, никакого декора. На одной из стен есть огромное смотровое окно.

Я, Абдул, медбрат Ибрагим и медсестра Кимберли стоим в тесном помещении по другую сторону окна из поликарбоната. Мы все наблюдаем за крупной женщиной с обесцвеченными волосами, которая возбужденно ходит по камере.

— Где вы были? — спрашивает Кимберли. Она не столько удивлена, сколько огорчена нашим опозданием. Мы пожимаем плечами.

— Это Кейтлин, — продолжает она, кивая головой в сторону женщины по другую сторону окна. — Ей сорок один год. У нее биполярное расстройство, и она, похоже, сейчас в маниакальной фазе.

Последнее предположение подтверждается, когда Кейтлин подбегает к окну, сжав над головой кулаки, и ударяет по нему. Толстое окно из поликарбоната дребезжит от ее гнева.

— Выпустите меня, гребаные придурки. Гребаные… Выпустите… Меня…

После каждого слова она стучит в окно кулаками.

По природе своей люди склонны опасаться того, кто находится в непосредственной близости от них и хочет причинить им вред. Нам трудно игнорировать сильнейшую ярость Кейтлин.

— Есть ли психотические симптомы? — спрашивает Абдул.

— Ничего очевидного. Она так возбуждена с того момента, как ее сюда привезли. Компьютерная система снова не работает, поэтому мы не можем ознакомиться с ее картой. Однако мы связались с ее мужем, и он уже едет.

Кимберли пересказывает нам историю, которую ей рассказали полицейские, доставившие сюда Кейтлин.

Ранее в тот же день она бродила по оживленной улице, пила пиво из банки и оскорбляла прохожих. Кто-то вызвал полицию. Затем она зашла в паб и начала кричать на посетителей.

Когда приехала полиция, она стала ругаться и кричать еще громче. Когда стражи порядка попытались ее задержать, она ударила женщину-полицейского по лицу и прокусила палец мужчины-полицейского до кости. Сейчас он находится в отделении неотложной помощи, где с ним работают пластические хирурги.

Я осторожно смотрю на женщину в окно. Она высокая и полная. Поскольку на улице жарко, на ней тонкий жилет и юбка. На ее жилете написано курсивом: «Женщина-тигр». Она босиком ходит по изолятору и что-то бормочет под нос. У одной из стен стоят ярко-красные туфли на высоких каблуках. Она сильно потеет. Я отвожу взгляд с инстинктивным уважением, но уже слишком поздно. Теперь Кейтлин стоит прямо перед окном, занимая большую его часть. На ее бледном лице блестящие красные губы в тон туфель.

— На что уставился, придурок?

Я не могу придумать, что сказать. Абдул берет ситуацию под контроль и говорит через окно:

— Кейтлин, мы психиатрическая бригада. Мы здесь, чтобы помочь.

Кейтлин оценивает его взглядом, а затем продолжает кричать, стуча кулаками по стеклу, чтобы подчеркнуть каждый слог:

— Вы… пус… ти… те… ме… ня…

— Сначала мы должны оценить ваше психическое состояние, — говорит Абдул.

— Я убью вас, — говорит Кейтлин и бросается на пластиковое окно.

Мы пытаемся возобновить профессиональный разговор перед дребезжащим окном. Чем быстрее проведем психиатрическую оценку, тем быстрее введем ей седативный препарат, определим в палату и уйдем от нее.

Через некоторое время Кейтлин перестает бить по окну и ставит на него руки. Я вижу ее длинные красные акриловые ногти, четыре из которых сломаны. Она снова начинает бродить по изолятору.

Абдул решает, что настал момент приблизиться к ней. Он подходит к двери и открывает ее сантиметров на двадцать. Он встает на пороге, поставив одну ногу на пол изолятора.

— Кейтлин, могу я поговорить с вами? — спрашивает он спокойно.

— Я хочу выпить.

— Я могу принести выпить. А еще я хочу поговорить с вами.

— Вы для меня пустое место. Я хочу выпить и убраться отсюда. ХОЧУ ВЫПИТЬ И УБРАТЬСЯ!

Двигаясь с поразительной скоростью, Кейтлин берет в правую руку красную туфлю и швыряет ее в Абдула с другого конца изолятора. Он тоже двигается быстро и закрывает дверь за секунду до того, как в нее прилетает туфля. Абдул звонит психиатру-консультанту. Нет никаких сомнений в том, что Кейтлин требуется формальная психиатрическая оценка для госпитализации.

Ибрагим впервые говорит. Это крупный и спокойный мужчина. Его розовая льняная рубашка пропитана потом.

— Нужно было забрать у нее туфли, — говорит он.

Это правда, что стоило забрать туфли, прежде чем поместить ее в изолятор, но теперь, когда нас разделяет закрытая дверь, это не кажется таким важным.

Кейтлин отошла на другой конец изолятора и снова стала бродить. Ибрагим подходит к двери и приоткрывает ее.

— Кейтлин, — говорит он, — нам нужны ваши туфли.

Красная туфля летит через весь изолятор и ударяется о стену над головой Ибрагима. Он спокойно наклоняется, чтобы поднять ее. Кейтлин поднимает вторую туфлю над головой и бежит вперед, готовясь запустить ее в Ибрагима. Он делает шаг назад и закрывает дверь, после чего туфля с грохотом ударяется о нее.

Автоматическая дверь в отделение открывается, и еще одна медсестра подводит к нам крупного мужчину в длинной футболке, шортах цвета хаки и зеленых шлепанцах.

— Я Аарон, муж Кейтлин, — говорит мужчина.

Мы пожимаем ему руку.

— Я так рад, что она здесь. Я ищу ее целый день.

Он терпеливо слушает, когда мы рассказываем ему, как прошло утро Кейтлин.

— Она не взаимодействует с нами, — говорит Абдул.

— Мне жаль, — говорит Аарон, потирая лоб. — Это происходит перед каждой годовщиной. Я пытался всех предупредить.

— Садитесь, — говорю я, указывая на стул.

— Все нормально, я лучше постою, — говорит он.

— Воды? — спрашивает Ибрагим.

Муж Кейтлин рассеянно берет пластиковый стаканчик и выпивает воду.

— Перед какой годовщиной? — спрашиваю я.

— У Кейтлин была маленькая дочь. Она утонула в ванне, хотя за ней должна была присматривать подруга. Кейтлин так себя и не простила.

Я смотрю на Кейтлин, которая что-то бормочет в углу камеры.

— Обычно ее биполярное расстройство хорошо поддается контролю, — говорит ее муж, — но с приближением годовщины она всегда перестает спать, становится возбужденной и перестает принимать лекарства. Я говорил врачу, что ее нужно госпитализировать. Это происходит каждый год. Врач сказал, что нельзя госпитализировать человека, пока ему не станет хуже. Такое чувство, будто реальность становится для нее невыносимой. Самое забавное, что в таком состоянии она чувствует себя на вершине мира. Поразительно, какие только трюки не выделывает наш разум. Я хотел остаться с ней, но мне пришлось поехать на работу, потому что иначе меня уволили бы. Мы не можем себе этого позволить. Я уехал, скрестив пальцы.

Мы открываем дверь изолятора, и Аарон входит внутрь.

— Привет, Кейтлин! — говорит он. — Я тебя нашел.

— Аарон! — громко восклицает она, явно испытав облегчение. — Как ты меня нашел?

— Они мне позвонили, — говорит он, указывая на нас, хотя мы хотим казаться незаметными за окном. — Они хотят как лучше. Тебе нужна помощь, Кейтлин. Как у тебя дела?

Она стоит неподвижно. Из ее глаз текут слезы и смешиваются с каплями пота на щеках. Аарон подходит и обнимает ее.

— Давай посидим вместе, — говорит он.

Она послушно подходит к обитой мягким материалом скамье, и они садятся на нее бок о бок.

— Эй, не переживай, — говорит Аарон, крепко обнимая ее.

В отделение входит психиатр-консультант, ожидая увидеть буйную пациентку. Мы указываем на сцену спокойствия, развернувшуюся в изоляторе.

— Это ее муж, — говорю я.

— Молодцы, ребята, — говорит консультант, кивая головой.

Абдул остается, чтобы заполнить формы. Я ухожу тем же путем, что и пришел сюда. Я иду по коридорам психиатрической больницы и иногда сворачиваю не туда, но потом нахожу правильную дорогу. Я миную отделения: для пожилых людей, мужское, женское, интенсивной терапии. Иду мимо людских страданий.

Я практически успеваю дойти до будки охраны, как вдруг меня останавливает женщина. Она среднего возраста, на ней деловой костюм с подплечниками, которые, как мне казалось, вышли из моды после смерти Маргарет Тэтчер. Она выглядит потерянной.

— Чем могу вам помочь? — спрашиваю я.

— Простите, вы не подскажете, где отделение для пожилых людей?

— Здесь легко заблудиться, — говорю я и пытаюсь как можно проще объяснить ей, как туда пройти.

— Я ищу своего мужа, его привезли сюда несколько часов назад. Его зовут Терри.

— А, вы жена Терри?

Я представляюсь.

— Как он? — спрашивает она.

— Он в безопасности, — отвечаю я нейтрально. — Мы хотим лучше его понять. Нам будет полезно выслушать, что он расскажет.

— Он всегда был очень скрытным, — говорит она. — Я сама его до конца не понимаю.

Я думаю о Кейтлин и Терри. Их обоих преследуют призраки прошлого. Только Кейтлин партнер приносит облегчение, а Терри — мучение.

Я забираю свои вещи из шкафчика и выхожу на крыльцо. Останавливаюсь, ослепленный ярким солнечным светом. Мои глаза привыкают к внешнему миру. Позади меня душевные страдания, хаотично размещенные в палатах. Корни и побеги этих страданий пронизывают город.

При моем приближении кошка в трех белых «носках» потягивается на подоконнике и встает, и мы оба направляемся в знойный летний вечер.