Пейджер в моем кармане вибрирует, и я получаю сообщение от оператора: «Экстренный вызов, взрослый пациент, седьмой этаж».

«Черт, — думаю я, — это всего лишь этажом выше. Я приду туда первым». Я быстро иду по ночным коридорам больницы, темным и тихим, если не считать гудения генераторов и кондиционеров. Поднимаюсь по лестнице через ступеньку, проговаривая про себя этапы оказания экстренной помощи, как молитву.

В отделении тихо. Коридоры пусты и освещены лишь несколькими лампами. Медсестра выскакивает из второй палаты, и я сразу направляюсь туда.

На трех койках спят пациенты. Вокруг четвертой задернута занавеска, за которой мерцает свет и бурлит деятельность. Я сдвигаю ее и вижу медсестру, делающую пациентке компрессию грудной клетки, в то время как ассистент надевает ей на лицо кислородную маску. На груди у нее расположены датчики, от которых отходят провода кардиомонитора. На мониторе следы электрической активности сердца появляются с каждой компрессией грудной клетки.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Мы увидели, что у нее вдруг пропал пульс, — говорит медсестра, задыхаясь и потея от напряжения.

— Остановитесь на секунду, — говорю я.

Пациентка не двигается. Ее голова запрокинута назад, и половина лица скрыта за кислородной маской, не запотевающей от дыхания. Я прижимаю пальцы к ее шее, чтобы прощупать пульс, но все, что я чувствую, — это собственный пульс. Теперь, когда компрессии грудной клетки прекратились, линия на кардиомониторе стала абсолютно ровной.

— Продолжить компрессии, — говорю я, и медсестра у меня за спиной незамедлительно реагирует. Она склоняется над пациенткой и начинает то всем весом нажимать на грудную клетку, то ослаблять давление.

Я замечаю на кофейном плече пациентки поблекшую татуировку красной птицы, вырывающейся из пла— мени.

Я приподнимаю кислородную маску. Да, это Келли — женщина с рассеянным склерозом и гастростомической питательной трубкой, которую я видел несколько месяцев назад.

— Ладно, — говорю я, пытаясь замедлить вихрь мыслей у себя в голове. — По-моему, у нее отказ от реанимации.

Медсестра косится на меня.

— Если я буду делать компрессию, сможете ли вы прочитать, что написано в фиолетовой форме? — говорю я.

Медсестра отходит назад, и я занимаю ее место. Я быстро нажимаю на грудину Келли, чтобы кровь продолжала циркулировать по ее телу.

— Вы уверены? — спрашивает медсестра.

— Месяц назад он был, — говорю я. — Пожалуйста, проверьте поскорее.

Медсестра выбегает из палаты, а я продолжаю делать Келли компрессию грудной клетки. За это время она не подает никаких признаков жизни. Через 30 секунд медсестра возвращается, размахивая фиолетовым листком бумаги.

— Вы правы, — говорит она.

Я прекращаю компрессию, вытираю пот со лба и беру у нее листок.

— Просто я работаю в другом отделении, поэтому не знала, — оправдывается она. — Медсестре из этого отделения стало нехорошо, и ей пришлось уйти домой.

— Не беспокойтесь, — говорю я. — Вы все сделали правильно. Пожалуйста, отмените сигнал тревоги, позвоните ее брату и скажите, что она умерла.

Медсестра выходит из палаты, ассистент снимает датчики с груди, выключает дефибриллятор и прекращает подачу кислорода.

Полли, моя коллега с ночной смены, влетает в палату. Я качаю головой.

— У нее отказ от реанимации. Это была ошибка.

Полли недоверчиво смотрит на меня.

— Ты уверен? — спрашивает она, задумчиво глядя на Келли. — Она молода.

— Да, — говорю я, указывая на фиолетовый лист бумаги. — Я знаю ее и могу констатировать смерть.

Я остаюсь один у койки с задернутой занавеской. На исхудалое тело Келли под простыней падает длинный луч света.

Глядя на нее, я поражаюсь, насколько спокойнее она выглядит сейчас, чем несколько месяцев назад, несмотря на то что тогда она почти не двигалась. Ее лицо кажется заострившимся и восковым, какими становятся лица даже недавно умерших людей. Ее глаза полуоткрыты. Приложив некоторые усилия, я открываю их и свечу фонариком в большие черные зрачки. Они остаются расширенными и неподвижными, несмотря на яркий свет.

Несколько минут я слушаю ее легкие и сердце. Никаких движений воздуха и мышечных сокращений, только звуки химических реакций, прекращающихся в теле.

Спокойствие после хаоса.

Постепенное предательство ее поврежденного тела после смерти потеряло какое-либо значение. Келли выдыхает, и я вздрагиваю, но это просто воздух выходит из легких.

Медсестра возвращается и убирает кардиомонитор.

— Несколько месяцев назад я лечил ее амбулаторно, — говорю я. — Вы не знаете, почему она попала в больницу?

— В карте говорится, что она поступила несколько дней назад с инфекцией грудной клетки, — говорит медсестра.

Меня вызывают по пейджеру, и я ухожу, но позднее возвращаюсь, чтобы заполнить необходимые формы. Теперь в кресле у койки Келли сидит ее брат. Позади него в ночном небе виднеется растущий полумесяц, который становится мутно-коричневым над огнями провинциального городка. Пока я заполняю формы при слабом освещении, мы разговариваем. Неподвижное тело Келли лежит между нами.

Брат Келли рассказывает мне, что, когда они были маленькими, она одевала его в девичью одежду, потому что хотела младшую сестру. Она защищала его от школьных задир, купила ему первые музыкальный диск и алкогольный напиток. Она прекрасно танцевала. У нее была ослепительная улыбка. Она была самой умной в семье и стала первой среди родственников, кто поступил в университет. Она убедила его подать заявление на работу в пожарную службу. Однажды в Рождество она вдруг перестала видеть одним глазом. Понадобилось много времени, чтобы поставить диагноз. Она долгое время скрывала стремительное прогрессирование болезни и очень расстроилась, когда конечности перестали ее слушаться. Он злился на мир, в котором его сестра страдала, страдала и страдала. На некоторое время он сошел с колеи, но она издевалась над ним и говорила: «Перестань стонать. Это же не с тобой происходит, ублюдок».

Он смотрит на свою мертвую сестру, вспоминая все это.

— Я буду по ней скучать, — говорит он, растроганный воспоминаниями. — Последние годы мы понимали, что это неизбежно.

Он поднимает глаза на меня.

— Я хотел бы, чтобы что-то можно было сделать.

Я бормочу, что ученые работают над созданием новых лекарств, но исследования идут медленно, и пока революционных открытий сделано не было. Он меня перебивает.

— Нет, я не об этом, — говорит он. — Я о том, чтобы облегчить ее страдания. Могли бы вы, врачи, сделать что-то, чтобы положить всему конец до того, как болезнь прогрессирует?

— Не в нашей стране, — говорю я. — Уже шли разговоры о внесении изменений в закон, но сейчас нам не позволено этого делать.

— Нет, я говорю не о законе, а о вас, — настаивает он. — Есть ли препараты, которые могли бы сделать это?

Меня ошеломляет этот вопрос. Половину времени в больнице мы отчаянно пытаемся сохранить пациентам жизнь. Не навредить им. Убить их было бы проще простого.

— Да, есть, — отвечаю я.

— Это было бы гуманнее, — говорит он.

За окном коричневое ночное небо над провинциальным городом светлеет. В некоторых окнах зажигается свет — люди начинают новый день. У меня в кармане вибрирует пейджер: «Экстренный вызов, взрослый пациент, второй этаж».

— Мне нужно идти, — говорю я.

Я в последний раз оставляю Келли и ее брата вдвоем.