Когда красный телефон отделения неотложной помощи звонит в шестой раз за день, вечерняя смена только идет на работу, а дневная уже устала. Сообщение, которое бригада скорой помощи передает по телефону, простое: ножевое ранение; пациент в сознании, но напуган; жизненные показатели в норме. Мы стараемся подготовиться как можно лучше: вызываем анестезиолога, предупреждаем хирургов, что может понадобиться их помощь, и приносим необходимое оборудование. Жизнерадостный Джорди, врач-консультант отделения неотложной помощи, говорит, что мы уже не раз оказывали помощь пациентам с ножевыми ранениями, и это точно будет последний пациент для нашей смены.

Через двадцать минут автоматические двери открываются, и два парамедика ввозят каталку с пациентом. Они впускают в отделение порыв ветра и несколько оранжевых листьев, которые, покружившись, опускаются на блестящий белый линолеум. На каталке лежит стройный молодой белый мужчина с кудрявыми каштановыми волосами. Его завернули в серебристое одеяло для марафонцев. У него на шее шина-воротник, правый глаз сильно опух. За каталкой следуют двое полицейских в бронежилетах.

Каталку подвозят к койке в реанимационной зоне, и пациента перекладывают на простыню. На теле мужчины закреплены датчики для регистрации сердечного ритма, измерения пульса, частоты дыхания, уровня кислорода в крови и давления. Пациент лежит спокойно, разве что жестикулирует правой рукой.

Консультант подмигивает невысокому пожилому парамедику.

— Что у вас для нас, Дерек? — спрашивает он.

Дерек склоняет голову на бок.

— Возможно, ножевое ранение. Мы нашли его лежащим на спине в сознании. Голова была вот так. Пока мы везли его сюда, все жизненные показатели были стабильными, но он практически не двигает левой половиной тела. Ему было очень больно, поэтому мы вкололи ему 10 миллиграммов морфина. Полиция приехала первой.

— Мы нашли его лежащим у канала, — продолжает рассказ полицейский с черной бородой. — Постовой видел, как он ковылял, а затем упал, но рядом, кажется, никого не было. Когда мы приехали, он лежал и, похоже, испытывал сильную боль. На земле было небольшое пятно крови. Рядом с мужчиной лежал нож. Мы не знаем, ударили ли его им. Возможно, это его нож, а он просто упал и разбил голову об асфальт.

— Вот нож, — говорит высокий рыжеволосый полицейский. Он держит прозрачный полиэтиленовый пакет, внутри которого лежит большой нож для стейка с деревянной рукояткой и 15-сантиметровым лезвием, которое с одной стороны прямое и тупое, а с другой — острое и слегка изогнутое. Меня удивляют две детали: на рукоятке ножа видна засохшая кровь, а его кончик искривлен, словно он ударился о какую-то преграду.

— Кого-нибудь еще ударяли ножом? — спрашивает консультант.

— Нам ничего не сообщали, — говорит полицейский с бородой. — Подозреваемых нет, о других ножевых ранениях информации не поступало, поэтому мы подозреваем, что этот парень сам себя ударил.

Консультант спрашивает пациента, как он себя чувствует. Тот стонет от боли и машет правой рукой.

Рыжеволосый полицейский хочет что-то сказать, потом замолкает, но затем все же начинает говорить.

— Он разговаривал, когда мы нашли его, — говорит полицейский. — Он снова и снова повторял: «Сон, сон, Сонни».

— У вас есть предположения, что это значит? — спрашивает ординатор.

— Мы спросили его, но он продолжал повторять эти слова.

Левая рука пациента не двигается. Правое веко сильно опухло, и из него медленно сочится кровь, пачкая правую половину головы.

Врачи стараются не обращать на глаз внимания: да, он причиняет пациенту боль, но не убьет его. Консультант решает провести оценку тяжести его состояния, чтобы понять, что предпринять в первую очередь.

— Дыхательные пути?

— Чистые, — отвечает анестезиолог.

— Дыхание?

— Беспрепятственное, — говорит ординатор, прослушав легкие пациента стетоскопом и измерив содержание кислорода в его крови.

— Кровообращение?

— Пульс и артериальное давление стабильные, — говорю я, глядя на монитор.

Эта категория объединяет сердце и кровеносные сосуды. Если ему действительно нанесли удар ножом, нам нужно найти ранение. Медсестра стирает кровь с его головы. Здесь серьезных ран нет, только сильно опухший глаз, из которого сочится кровь. Мы быстро разрезаем ножницами свитер, футболку, джинсы и трусы и осматриваем его обнаженное тело спереди. Затем скоординированным движением переворачиваем пациента и осматриваем его сзади. Мы не видим ни ран, ни явных переломов, которые могли бы объяснить неподвижность левой половины его тела.

Я ввожу катетер в вену на его правой руке и забираю кровь на анализ. Пока я делаю это, остальные члены команды вернулись к чек-листу.

— Инвалидность, — рявкает консультант, подразумевая, что мы должны сосредоточиться на нервной системе пациента.

Теперь мы возвращаемся к глазу. Ординатор пытается поднять отекшее веко. Мужчина стонет от боли. Белок глаза белый, зрачок сокращается при направлении на него луча света. Все настолько отекшее, что мы не можем сразу определить, сюда ли был нанесен удар ножом или нет.

Действие морфина ослабевает. Мужчина стонет и размахивает правой рукой. Мы быстро принимаем решение ввести пациента в состояние общей анестезии, интубировать его и сделать компьютерную томографию (КТ) головы.

Анестезиолог берет два препарата: первый расслабляет мышцы, а второй отключает сознательную часть мозга. Когда их вводят в вену пациента, он обмякает и засыпает. После этого мужчине раскрывают рот металлическим изогнутым клинком (ларингоскоп) и проталкивают в трахею гибкую пластиковую трубку, соединенную с аппаратом ИВЛ размером с маленький рюкзак. Его кладут на койку между ног пациента.

Мужчину везут на каталке в кабинет КТ. За ним следуют врачи, медсестры и рыжеволосый полицейский, сжимающий в руке пакет с ножом. Пациента перекладывают на узкую койку томографа и пристегивают к ней. Ее изголовье находится в середине массивного аппарата в форме большого пончика. Мы все заходим в маленькую будку, чье большое окно, не пропускающее излучения, выходит в кабинет, где лежит пациент. Радиограф с длинными бакенбардами что-то нажимает на компьютере. После этого койка медленно въезжает в «пончик», и аппарат делает рентгеновские снимки головы пациента с трех разных сторон. Это должно помочь нам ответить на важный вопрос: что не так с этим человеком? Находящийся между ног пациента портативный аппарат ИВЛ механически наполняет легкие мужчины воздухом.

Пока аппараты выполняют свою работу, мы можем немного отдохнуть. Консультант рассказывает о страшных ранениях, нанесенных мачете, которые он видел, когда работал в Южной Африке. Похоже, он пытается помешать нам гадать, что произошло с пациентом, но нам сложно не думать об этом. Покупка наркотиков пошла не по плану? Драка перешла границы? Попытка убийства? Случайное нападение? Мог ли пациент предположить, что вечер среды будет таким?

Теперь консультант рассказывает о разных пулевых ранениях, которые он видел, и объясняет, что чем хуже качество оружия, тем более нестабильно пуля выходит из ствола и тем большие повреждения она наносит, как вдруг радиограф с бакенбардами говорит: «Готово».

Теперь в будке наступает тишина. Все присутствующие здесь склоняются над экраном компьютера, где отображаются снимки головы пациента.

Снимки сделаны в трех разных проекциях. Их можно пролистывать в поперечном направлении, как если бы вы аккуратно нарезали голову пациента от макушки до шеи и смотрели бы на внутреннюю часть срезов. На первом снимке будет верхняя часть черепа, а на последующих — двухмерное изображение каждых пяти миллиметров мозга до самой шеи. Можно просматривать снимки сагиттально, будто разрезая голову пациента вдоль. Вы начинаете с левого уха и продвигаетесь по голове (вдоль слухового прохода) к средней линии (где находится нос), а затем перемещаетесь в правую сторону до правого уха.

В нашем случае единственное видимое повреждение — это отекший глаз, поэтому рентгенолог сразу переключается на коронарную проекцию. Здесь вы будто бы нарезаете голову, двигаясь спереди назад.

Радиолог расставляет снимки так, чтобы мы начали с кончика носа пациента, а затем с каждым новым снимком продвигались на пять миллиметров глубже в голову. Мы видим переднюю часть лица, веки, носовые пазухи и челюсть. На нескольких последующих снимках запечатлены глазные яблоки, которые, к счастью, не повреждены. Однако мы замечаем темную линию шириной 2,5 сантиметра, которая начинается над правым глазным яблоком, словно внутренняя надбровная дуга. Она сохраняется, когда мы продвигаемся дальше в мозг, направляясь к средней линии и немного вверх. Она проходит до середины мозга и заканчивается на внутренней стороне макушки. Мы украдкой поглядываем на нож в полиэтиленовом пакете и его изогнутый кончик.

Ему нанесли удар ножом в область над глазом с такой силой, что нож пронзил мозг и погнулся, ударившись о внутреннюю поверхность черепа.

Ни одна из структур мозга, отвечающих за дыхание и сердцебиение, здесь не расположена, но находятся те области мозга, которые делают нас нами. Наши движения, ощущения, контроль над телом, личность — все это сосредоточено здесь. Однако снимки не могут сказать нам, какими будут последствия этого ножевого ранения. Нужно подождать и посмотреть, что будет с пациентом. В будке тишина. Мне интересно, о чем думал человек, который вонзил нож в голову этого мужчины с такой силой, что кончик ножа погнулся о череп с внутренней стороны. В соседней комнате шумит аппарат ИВЛ.

— Пример бесчеловечности человека по отношению к человеку, — бодро говорит консультант.

Мы вызываем нейрохирурга посмотреть снимки. Он должен принять решение о том, куда дальше направится пациент: в отделение реанимации или в операционную. Мы снова проверяем жизненные показатели пациента. Пока мы ждем, коллеги обсуждают Южную Африку и ожоги. Приходит дежурный нейрохирург и отстраненно смотрит на снимки.

— Внутреннего кровотечения нет, — говорит он. — Срединная линия не смещена. Показаний к операции нет. — Можно подумать, мы этого не знали. — Поместите его в реанимацию. Завтра его разбудят и проверят, как он, — говорит он и исчезает.

— Он умрет? — спрашивает полицейский. — Мне нужно понять, нужно ли начинать расследование убийства.

— Возможно, что нет, — говорит консультант. — Однако только Бог знает, какой будет его жизнь.

Анестезиолог увозит пациента в отделение реанимации. Бригада из отделения неотложной помощи возвращается к себе. Мы передаем дела вечерней смене, переодеваемся в обычную одежду и выходим на темную осеннюю улицу. Завтра будет, что будет.

Сидя в поезде, я чувствую, как на меня накатывает волна усталости. В моей голове роятся мысли. Как выглядел этот человек до того, как мы ввели его в сон? Опухший глаз, стоны, неподвижность левой руки… Интересно, кто вытащил нож? Я пытаюсь представить, что чувствует преступник, который сделал это с ним, и надеюсь, что завтра пациент придет в сознание и не останется недееспособным. Невозможно угадать, каким он будет, и мы не так много можем сделать, чтобы что-то изменить. У меня в голове проносятся последние связные слова пациента, когда шум поезда усыпляет меня: «Сон, сон, Сонни. Сон, сон, Сонни».