— А я говорил, что ты идиот, — говорит молодой человек, лежащий на одной из коек отделения неотложной помощи. На секунду он забыл, что нужно корчиться от боли.

— Почему? — простодушно спрашиваю я.

— Потому что ты не видишь правды.

— Какой?

— Такой, что я умираю, черт возьми, и мне нужен морфин.

— Вы не умираете.

— Откуда ты знаешь? Как бы то ни было, я в агонии, — говорит он, напрягая свой накачанный живот, — и ты не можешь утверждать обратное.

— Вы всегда в агонии, — говорю я. — Согласно записям в вашей медицинской карте, будучи в агонии, вы уже несколько недель ходите по отделениям неотложной помощи в этом районе, и результаты всех анализов и тестов свидетельствуют о вашем прекрасном здоровье. В морфине нет необходимости, к тому же он вызывает привыкание.

— На этом все? — возмущенно спрашивает он.

— Все, — отвечаю я. — В приемной полно людей, которых я должен принять.

Качая головой и что-то бормоча, он надевает футболку, встает и говорит через плечо:

— Мне их жаль, потому что вы дерьмовый доктор.

— Очередной довольный клиент, — говорю я сам себе, когда беру из стопки канареечно-желтую карту следующего пациента.

— Что вы сказали?

Я оборачиваюсь и вижу Жасмин, одну из медсестер. Ее каштановые волосы собраны в пучок, и она смотрит на меня, как на сумасшедшего.

— Ничего, — отвечаю я. — Пока у меня было три пациента, и со всеми все в порядке.

— Субботний вечер, — говорит она без удовольствия и переключается на следующее задание.

В отделении неотложной помощи нет окон, сезонов и времени суток, только люминесцентные лампы в приемной, излучающие тошнотворно яркий свет.

На стуле лежит крупный мужчина с серым лицом, который сжимает зубы от боли и обильно потеет. Две полураздетые женщины пританцовывают по обе стороны от подруги, чья голова опущена в тазик для рвоты. Двое стоящих полицейских, засунувших большие пальцы в проймы черных бронежилетов, шутят друг с другом. Между ними сидит огромный мужчина в наручниках, на красной шее и лице которого вытатуирована паутина.

— Субботний вечер, — говорю я, впадая в еще большее уныние.

«Кевин ***, мужчина, 32 года. Аллергическая реакция», — говорится в карте моего следующего пациента. К моему удивлению, Кевину удалось выбить себе койку, а они в отделении неотложной помощи на вес золота. Чуть раньше в тот же день закованный в наручники заключенный сорвал плотную тканевую занавеску, окружавшую ее. Подойдя ближе, я увидел, что на койке лежит седая женщина в полукруглых очках.

— Вы ведь не Кевин? — говорю я женщине.

— Я Кевин, — говорит худой молодой мужчина, сидящий на стуле сбоку от койки. У него удивительно детское лицо для 32 лет, бесхитростные голубые глаза и полные розовые губы.

— Так кто же мой пациент? — бодро спрашиваю я.

Кевин скромно указывает на себя. Я подхожу к койке с другой стороны.

— Простите, а вы кто? — спрашиваю я лежащую женщину.

— Я его мать, — с достоинством отвечает она. — У меня тоже много проблем…

— Мне жаль это слышать, — торопливо перебиваю я ее, — но сегодня мой пациент — Кевин.

Я хочу скорее закончить. Если проводить две консультации вместо одной, эта ночь никогда не закончится.

— Итак, Кевин, что случилось?

— Все началось сегодня вечером, — говорит он загадочным голосом и делает глубокий вдох.

— Вчера вечером, — поправляет его седоволосая женщина, указывая на настенные часы, которые показывают два часа ночи. — Или много лет назад, в зависимости от того, как на это посмотреть.

— Давайте условимся, что все началось вчера вечером, — говорю я, указывая рукой в направлении приемной. — Меня ждет много пациентов.

Кевин кивает в знак согласия и снова глубоко вдыхает.

— Вчера вечером мне пришлось забрать маминого кота из ветеринарной клиники, — говорит он.

— Кевин всегда любил животных, — говорит женщина, лежащая на койке. — Он это унаследовал от мамы.

— Он несколько месяцев плохо себя чувствовал, но ветеринар не считает, что это что-то серьезное, — продолжает Кевин.

Дама на койке возмущенно качает головой.

— Он все время это повторяет, хотя мы привозили кота в клинику уже много раз. И чему только их учат в университете?

— Мне жаль, — говорю я, — но пока нам придется забыть о вашем коте.

Женщина приподнимается на койке.

— Вы не сможете понять, что случилось с Кевином, если не послушаете о коте, — говорит она с важным видом. — Ему очень плохо, у него проблемы с кишечником.

— У Кевина?

— Сейчас я говорю о Ронни, — отвечает она. — Ронни тоже очень важен.

Я осматриваюсь.

— А где Ронни?

— В переноске в машине, — говорит женщина.

— А, вы о коте.

— Разумеется, — отвечает она с таким видом, будто ей приходится разговаривать с идиотом.

Меня уже ничего не удивляет. Они просидели здесь ночью несколько часов, чтобы рассказать мне о здоровье своего кота.

— Итак, — говорю я, не понимая, какое это имеет значение. — У вас аллергия на кошек, Кевин?

Он приходит в ужас.

— Господи, нет! — отвечает он.

— Я могу подтвердить, что Кевин очень любит кошек, — отвечает его мать.

Я поднимаю руки, показывая, что сдаюсь.

— Кевин, пожалуйста, расскажите мне, зачем вы приехали в больницу и чем я могу вам помочь с точки зрения медицины.

— Итак, я поехал забирать кота в 18:00, потому что мама плохо себя чувствовала, — сказал он, не растерявшись. — Я поссорился с ветеринаром, но это ни к чему не привело. Думаю, что нам придется найти другого ветеринара.

Я делаю круговые движения пальцем в воздухе, показывая ему, что надо ускориться.

— Стоял чудесный день, — продолжает Кевин. — Кот лежал на заднем сиденье, и я открыл окна автомобиля, чтобы в салон задувал теплый ветерок.

Кевин неторопливо рассказывает, а я так много времени провел в отделении неотложной помощи, что невольно начинаю погружаться в мир грез. Я представляю нежный ветерок, раскачивающий ячмень на полях, пушистые высокие облака на голубом небе, теплые солнечные лучи на коже… Затем мое внимание привлекает заключенный с татуировкой на шее, который сидит в приемной и ловит ртом мух. Люди вокруг него хватаются за грудь или живот. Кто-то стоит, кто-то сидит, а кто-то даже лежит на полу. Они плохо себя чувствуют, и им приходится часами ждать своей очереди.

— Можно немного быстрее? — прошу я. — Сегодня много пациентов…

— В этот момент в окно залетело насекомое, — говорит Кевин, драматично глядя на меня, — и пролетело прямо у меня над головой.

Я поднимаю глаза, потому что с потолка раздается странный звук. Одна из люминесцентных ламп замигала и загудела.

— Я попытался отмахнуться от насекомого, но мне нужно было следить за дорогой. Я слышал, как оно летает над задним сиденьем. Услышав, что жужжание стало громче, я понял, что оно приближается ко мне. Я весь вспотел.

Он делает драматическую паузу и смотрит на меня, желая проверить, насколько внимательно я его слушаю. Я раскачиваюсь на каблуках, пытаясь не потерять концентрацию, и погружаюсь в свои мысли: «Слушай своего пациента. Он пытается рассказать, что с ним не так».

— Я был в ужасе, — говорит Кевин.

Не получив от меня никакого ответа, он повторяет, но уже громче:

— Я был в ужасе…

— Так-так, — отвечаю я.

— …потому что у меня сильная аллергия, — он внимательно смотрит на меня и говорит, делая ударение на каждый слог, — практически на все.

«Кроме кошек», — думаю я и сам стыжусь своих мыслей.

Кто-то говорит: «Тук-тук». К нам подходит медсестра Жасмин, делая вид, что отодвигает несуществующую занавеску. Она выглядит очень усталой из-за хаоса, царящего субботней ночью в отделении неотложной помощи.

— Нужен забор крови? — спрашивает она изможденным голосом.

— Нет, спасибо, — говорю я, глядя на Кевина. С его лица не сходит безмятежная улыбка.

— Ладно, — отвечает Жасмин. Она поднимает бровь, словно желая сказать: «Поскольку это явно не срочный случай, нельзя ли как можно скорее отпустить пациента?»

— Спасибо, — говорю я, как бы отвечая на ее невысказанную реплику. Она выходит.

— Итак, — говорю я, указывая на настенные часы, — восемь часов назад вы ехали в машине, когда насекомое влетело и напугало вас.

— Вы должны спросить, что это было за насекомое, — говорит он, словно суфлер, помогающий замявшемуся актеру.

— Не думаю, — говорю я.

Он поворачивается к матери, которая строго смотрит на меня из-под своих полукруглых очков.

— Мы это обсуждали, — говорит она. — Мы точно не знаем. Это мог быть комар, оса или муха.

— Выходит, вы были в машине вместе с Кевином? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает она. — Он был один. Как я уже пыталась сказать вам раньше, у меня кружилась голова. Я жду, когда мне сделают томографию, но пока не знаю, в чем проблема.

— А вы как думаете, что это было за насекомое?

Проходит несколько секунд, прежде чем я понимаю, что его вопрос адресован мне.

— Почему вы спрашиваете меня? — говорю я. — Я был здесь и помогал пациентам.

— Я знаю, — отвечает он. В его голосе впервые слышатся нотки раздражения. — Я просто подумал, что вы знаете, какое насекомое могло к этому привести.

— Привести к чему?

— К отеку, — отвечает он, указывая он на свое лицо. Он доверчиво смотрит на меня своими васильковыми глазами, словно рассказал мне самый большой секрет.

— И зуду, — добавляет мать. Она выглядит очень расслабленно в этом месте, полном блюющих пьяниц и стонущих от боли людей.

— Отеку, значит, — говорю я, рассматривая лицо Кевина, на котором нет и намека на отек. Я вижу на нем незнакомое мне выражение, которое интерпретирую как легкий оптимизм. Он очень рад быть здесь и разговаривать со мной. Им обоим это нравится.

— Тук-тук! — снова говорит Жасмин, не обращая внимания на отсутствующую занавеску. — Я хотела узнать, заканчиваете ли вы, — спрашивает она с сарказмом.

— Возможно, — отвечаю я.

— Нам нужна койка, — говорит она. — Есть другие пациенты, которым… нехорошо.

— Правда? — отвечаю я, не скрывая раздражения. Я на 99 % уверен, что с этим парнем все в полном порядке, но поскольку не понимаю, почему он сюда приехал, не знаю, на какой вопрос мне нужно ответить. Я не хочу, чтобы человек умер из-за того, что я упустил анафилаксию.

— Мы еще не закончили, — говорю я.

Жасмин качает головой и уходит.

Воодушевившись нашим разговором, я делаю глубокий вдох.

— Итак, восемь часов назад вас укусило насекомое, и у вас отекло лицо. Теперь отека нет, но вы приехали.

— Да, — говорит Кевин. — Я сразу свернул на обочину и вызвал скорую помощь. Она приехала только через семь минут, не так уж быстро.

— У вас был с собой эпинефрин? Вы сделали себе укол?

— У меня его нет.

— Почему?

— Мой терапевт считает, что он мне не нужен. У меня редкая разновидность аллергии, которая проявляется особенным образом.

— Ни четкого триггера, ни симптомов, — бормочу я.

— Доктор Смит нас не понимает, — говорит его мать, не обращая на меня внимания. — Мы уже привыкли к ее отношению.

— Могу себе представить, — отвечаю я. Я рад, что коллега на моей стороне, хотя она далеко и, вероятно, сейчас спит.

— И что произошло, когда приехала скорая помощь?

Он делает паузу, усиленно вспоминая произошедшее.

— Парамедики отказались сделать мне укол адреналина.

— Почему же? — изображаю я удивление.

— Они сказали, что не видят отека.

Я понимающе киваю и перебираю в голове другие симптомы аллергической реакции, которых, очевидно, у него нет. Я просматриваю записи, сделанные сотрудниками скорой помощи.

— Ваши давление, пульс и содержание кислорода в крови были в норме, когда скорая помощь приехала, а когда она привезла вас сюда…

— Здесь есть еще одна проблема, — говорит Кевин. — Парамедики отказались везти меня в больницу и сказали, что со мной все в порядке. Поэтому мне пришлось ждать, когда мама приедет и отвезет меня сюда. У нее много своих проблем.

— Эта правда, — говорит его мать. — Нервы, головокружение, содержание цинка в крови, которое доктор Смит отказывается проверять…

Я поднимаю руку.

— Я думаю, что сегодня мы должны сосредоточиться на Кевине, — говорю я.

Он смотрит на меня с благодарностью.

— Конечно, — говорит она невозмутимо. — Я все расскажу вам позднее.

— Затем медсестра в приемной не хотела вносить меня в список пациентов, — продолжает Кевин, указывая в направлении приемной.

— Люди просто не понимают, — говорит его мать.

В этот момент я замечаю крупную муху, которая борется с гравитацией, размахивая крылышками. Я знаю, что если Кевин или его мать увидят ее, или, еще хуже, насекомое сядет на Кевина и вызовет какую-либо реакцию, мы просидим здесь до рассвета. Я с ужасом наблюдаю за тем, как муха лениво летает и приближается к люминесцентной лампе.

Я кладу медицинскую карту на кровать между Кевином и его матерью и прошу их подтвердить указанный на ней адрес. Пока они заняты этим, я подхожу к стене и пытаюсь прихлопнуть муху. Мать Кевина строго смотрит на меня. Муха лениво уклоняется от удара и садится высоко на стену. Я забираю у них медицинскую карту.

— Итак, Кевин, — говорю я, глядя в его невозмутимые глаза. — Зачем вы сюда приехали?

— Наверное, я хотел, чтобы этот инцидент зафиксировали для доктора Смит, и она поняла, что я ничего не выдумываю. Мне становится очень страшно, когда происходит что-то подобное. Аллергия разрушает мою жизнь, из-за нее я не могу работать.

Внутри меня разгорается пламя гнева, но его быстро тушит волна грусти Кевина.

— Позвольте мне быстро вас осмотреть, — говорю я максимально нейтральным тоном. Я сжимаю его руки, прощупываю шею и челюсть, прошу его широко открыть рот и сказать «а», прослушиваю легкие. Все это занимает 15 секунд.

— Кевин, уверяю, что с вами все в полном порядке. Вы самый здоровый человек из всех, кого я видел сегодня. Ваши жизненные показатели лучше моих, — говорю я, размахивая его желтой картой. — Ничто не указывает на то, что у вас сегодня была аллергическая реакция.

Кевин понимающе кивает.

— Наверное, что-то заставило вас бояться аллергии, я прав?

— Думаю, да, — отвечает он.

— Полагаю, ваш страх аллергической реакции — бо`льшая проблема, чем сама реакция. Я прошу вас обсудить это со своим терапевтом. Не воспринимайте ее как врага. Есть определенные типы терапии, которые помогут вам справиться с сильной тревожностью. Что вы думаете? — спрашиваю я Кевина и его мать.

— Я думаю, что вы очень хороший врач, — говорит он.

— И очень хороший слушатель, — добавляет она.

— А я думаю, что вам обоим следует поехать домой и лечь спать, — говорю я.

— Прежде чем мы уйдем, — говорит Кевин, поднимая руку, — вы можете помочь моей маме?

— Меня ждет много пациентов, — говорю я.

— Это не займет много времени, — говорит его мать. — Все началось с припадков, когда мне было немного за двадцать. Невролог сказал, что он никогда не видел ничего подобного.

— Мне нужно идти, — говорю я и разворачиваюсь.

Кевин встает и помогает матери, которая опускает ноги с койки. Муха пролетает перед лицом Кевина, и он отмахивается от нее легким движением руки.

Его мать холодно смотрит на меня.

— Что ж, тогда в другой раз, — говорит она. — Возможно, доктор Смит наконец даст тебе направление на тест на аллергию, — обращается она к Кевину.

Я пожимаю им руки и наблюдаю, как они бок о бок идут мимо других субботних пациентов, возвращаясь к Ронни с его проблемным кишечником. Во время этого визита в отделение неотложной помощи они излечились от того, что их беспокоило.

— Хорошо провели время? — спрашивает Жасмин.

— Господи, — говорю я, — бедные люди.

— Такие только тратят наше время, — говорит она и приглашает следующего пациента.

В большинстве смен преобладает какой-то симптом: одышка, головная боль или боль в груди. В хаосе субботней ночи, кажется, тоже вырисовывается закономерность. Закончив работу с одним пациентом, я вызываю из приемной следующего, и мне каждый раз кажется, что у них практически нет физических проблем. За Кевином следует 19-летний Джон. В карте указано, что у него боли в спине и что он посещал отделения неотложной помощи 25 раз за последние 12 месяцев, жалуясь на те же симптомы. Каждый раз, оказываясь в больнице, он не может ходить, что служит симптомом неотложной неврологической ситуации. Как и многие люди, страдающие хроническими заболеваниями, он учится на врача. Полное обследование, проведенное за последний год, не выявило ничего, что объясняло бы настолько сильную боль. В конце концов он стал принимать опиаты и другие обезболивающие в больших количествах, поскольку их часто давали ему в больнице, и теперь терапевт пытается его от них отучить.

Убедив его, что он может ходить, я принимаю заключенного с татуировкой в виде паутины. Избив свою девушку в пьяном виде и не сумев скрыться от полиции на машине, он вдруг заявил, что у него сильная боль в груди. Когда я говорю ему, что его анализы крови и сердце в полном порядке, он злится и срывает еще одну занавеску вокруг койки. После этого полиция уводит его из больницы. Затем я приглашаю Гвен, женщину средних лет, которая каждые два дня обращается в отделение неотложной помощи в связи с сильным спазмом левой стопы. Спазм проходит только после того, как врач сделает ей массаж.

Сейчас 04:00, и я работаю без перерыва уже восемь часов, даже воду не пил. Несмотря на все наши усилия, в приемной еще больше людей. Девушке со рвотой поставили капельницу, и по бокам от нее все еще находятся ее подруги, которые, ссутулившись, храпят на стульях. Мужчина с серым лицом теперь находится в хирургическом отделении, где ему ввели большую дозу морфина. Врачи смотрят, можно ли спасти его поджелудочную железу. Каждый раз, когда я прохожу мимо приемной, на меня смотрят новые измученные болью лица.

Я беру следующую канареечно-желтую карту, и у меня сразу возникают подозрения. Дом Фрэнка — в графстве в 500 км отсюда, а его терапевт находится в 300 км в противоположном направлении. Это означает, что у нас нет доступа к его медицинской истории. Почему он не хочет, чтобы нам было о ней известно?

Возможно, у него проблемы с психическим здоровьем, и предыдущие врачи знали об этом?

«Внезапно начавшая головная боль, ригидность мышц затылка», — говорится в карте.

Эти симптомы могут указывать на очень серьезный и потенциально смертельный диагноз: кровоизлияние в мозг. Это большие красные флаги, развевающиеся на ветру. Возможно, их даже подсвечивают установленные на земле светильники.

Я направляюсь в приемную. Одна из девушек проснулась и снова начала танцевать. Четверых пьяных пациентов рвет в стандартные картонные ванночки. Я вызываю Фрэнка, моего пациента. На нем костюм медбрата и солнцезащитные очки-авиаторы. Когда я называю его имя, он, пошатываясь, встает со стула. Я спрашиваю его о костюме, и он отвечает, что пришел сюда со смены в частной больнице.

Пока я провожаю его к койке, мой мозг активно работает. Несмотря на серьезность потенциального диагноза, есть тревожные звоночки. Во-первых, меня смущают указанные в карте адреса. Во-вторых, если бы медсестра в приемной считала, что у него кровоизлияние в мозг из-за разрыва артерии, она незамедлительно направила бы его к врачу, а не оставила сидеть в очереди четыре часа. Более того, пациент работает в сфере медицины. Разумеется, медицинские работники тоже болеют, но известно, что они часто выдумывают диагнозы. То, как он вставал со стула, пошатываясь, напомнило мне любительский спектакль. Кроме того, даже серьезные головные боли обычно сопровождаются чисто субъективными симптомами. Если бы я хотел сымитировать заболевание, я тоже придумал бы серьезную головную боль. А еще я чувствую себя совершенно измученным, потому что никто из предыдущих пациентов не был по-настоящему болен. Я усаживаю Фрэнка на койку и прошу рассказать о своих симптомах. Крошечная часть меня, допускающая, что это может быть кровоизлияние в мозг, знает, что время в такой ситуации на вес золота.

Он говорит, что раньше у него никогда не болела голова. Вчера днем, когда он был на работе в больнице, у него появилась сильная головная боль. Он принял обезболивающее и попытался продолжить заниматься своими делами, но через несколько часов боль усилилась в три раза. У него началась тошнота, а затем рвота. Теперь ему крайне тяжело двигать шеей и смотреть на свет, поэтому он в солнцезащитных очках. История этого пациента будто взята из статьи о субарахноидальных кровоизлияниях, артериальных кровотечениях в головном мозге, от которых умирает один из двух пациентов.

Это одновременно тревожит и наводит на подозрения. Настоящие пациенты редко имеют настолько чистые симптомы.

Иногда расширенные участки артерий головного мозга наблюдаются у нескольких членов одной семьи, поэтому я спрашиваю его, страдали ли его родственники чем-то подобным. Он отвечает, что да, у его тети было кровоизлияние в мозг.

«Ладно, — думаю я, — он ставит галочки под каждым пунктом. Здесь явно что-то не так».

Я проверяю нервы, контролирующие движение, зрение, равновесие и ощущения, чтобы удостовериться в отсутствии объективных признаков кровоизлияния в мозг. Кажется, все в норме. Все, кроме затылочных мышц, которые действительно производят впечатление ригидных. Я делаю паузу и размышляю, пытаясь замедлиться и еще раз все оценить, но какофония у меня в голове подсказывает, что передо мной очередной симулянт. Я понимаю, что он мог сымитировать ригидность затылочных мышц.

Я ухожу, чтобы обсудить этот случай с врачом-консультантом.

— Я понимаю, что это звучит дико, — говорю я, сообщая консультанту о симптомах, которые указывают на то, что мы должны положить пациента в отделение реанимации, разместить его голову под углом 30 градусов к горизонту (чтобы оптимизировать внутричерепное давление) и незамедлительно сделать ему КТ головы, — но в этом парне есть что-то подозрительное. Адреса, симптомы, одежда… Я не куплюсь на это.

Я почти уверен, что КТ ему не требуется. Нам не нужно его облучать, чтобы увидеть изнутри здоровую голову. Когда получим нормальные результаты КТ, мы должны будем направить его на люмбальную пункцию, чтобы убедиться, что кровоизлияния не было, и занять ради этого ценную койку.

Что самое важное, симулянтов нельзя поощрять. Если мы будем выполнять их требования, они будут возвращаться и перегружать отделение неотложной помощи, хотя на самом деле им требуется помощь клинического психолога. Тем временем людям, имеющим реальные проблемы со здоровьем, приходится ждать.

— Никто из тех, кого я принял сегодня ночью, не был болен, — говорю я слабым голосом.

Эта женщина-консультант — один из самых добрых врачей, с которыми мне доводилось работать. Она доверчиво мне улыбается.

— Возможно, ты прав, Том, — говорит она, — но тебе все равно следует направить его на КТ. Так, на всякий случай.

— Конечно, — отвечаю я, чувствуя, что эта смена высосала из меня все соки. Разумеется, она права. Как я могу не сделать КТ? Для этого Фрэнк и перечислил все эти симптомы.

Я выписываю направление на срочную КТ головы, прошу медсестру взять кровь на анализ, объясняю Фрэнку, что мы делаем, и перехожу к следующему пациенту. Поскольку моя смена почти подошла к концу, я решаю взять неиспользованный перерыв и уйти раньше.

Я с облегчением замечаю, что следующему пациенту действительно нехорошо: у него температура, кашель с мокротой и одышка. Это то, с чем меня учили справляться в медицинской школе. Я успеваю забыть о КТ, когда ко мне подходит взволнованная медсестра Жасмин.

— Хорошая работа, — говорит она искренне.

— Ты о чем? — спрашиваю я.

— У него субарахноидальное кровоизлияние. Ты его распознал. Мы снова везем его в реанимационную зону.

У меня сводит желудок. Мне кажется, будто я только что пытался убить человека. На меня накатывает волна тошноты, адреналин выбрасывается в кровь. Я пью воду из фонтанчика. Таращусь на мигающую лампу на потолке. Еще два раза пью воду. Беру себя в руки. Я оставляю сообщение нейрохирургам и, ожидая, когда они мне перезвонят, открываю на компьютере снимки головы Фрэнка. Прямо в центре мозговой ткани я вижу белое пятно — кровоизлияние, которое может его убить. Когда нейрохирурги мне перезванивают, я прошу их как можно скорее прийти и осмотреть пациента. Я слежу за тем, чтобы медсестра ввела ему препарат, стабилизирующий состояние кровеносных сосудов, разместили голову под нужным углом и ввели сильное обезболивающее. Я суечусь вокруг пациента.

— Вы нормально себя чувствуете? — спрашиваю я, понимая, что ситуация для него еще более пугающая, поскольку он медицинский работник. Он знает физиологию того, что может случиться. Если артериальное кровотечение не прекратится, мозг начнет сдавливаться черепом, что практически наверняка приведет к смерти или тяжелой инвалидности. Он знает о своих шансах: вполне возможно, что он умрет в течение следующих нескольких дней. Вероятность, что он будет жив через год, составляет около 50 %.

— Нормально, — говорит он, лежа неподвижно и стараясь сохранять спокойствие.

— У вас все будет хорошо, — говорю я и кладу руку ему на плечо. — Вы оказались в нужном месте. Мы поможем.

Когда я произношу эти слова, у меня сводит желудок. Наверное, если бы я действовал сам по себе, ничего не предпринял бы.

— Спасибо за помощь, — говорит он. — Вы отнеслись ко мне очень серьезно. Вы прекрасный врач.

Проходит несколько месяцев. Стоит солнечное позднее утро, у меня выходной. Расслабленный, отдохнувший, сытый и одетый в обычную одежду, я захожу с кофе в руках в один из больничных офисов. Я ввожу свои данные в больничный компьютер, чтобы узнать, как дела у некоторых моих пациентов. Печатая имя Фрэнка, чувствую бабочек в животе. В больничной системе имя выделятся жирным шрифтом, если пациент умер. Я испытываю облегчение, увидев, что имя Фрэнка жирным не выделено. Я нажимаю несколько кнопок и вижу сначала форму выписки, а затем форму амбулаторного приема. Он провел несколько недель в отделении реанимации, где в его кровеносный сосуд бедра ввели катетер, через который доставили крошечную спираль к аневризматически расширенному участку артерии головного мозга. Когда состояние стабилизировалось, его выписали без каких-либо физических или психических осложнений. В более поздней форме кратко говорится, что он «в хорошем настроении», учитывая то, что произошло, и «реалистично смотрит в будущее». Пока что удача на стороне Фрэнка, но практически наверняка он останется тем, кто рассматривает свой мозг как бомбу замедленного действия.

Кевин, однако, дважды возвращался в отделение неотложной помощи за это время. Из форм выписки мне неясно, почему.