Я ввожу полую иглу со скошенным краем в место на запястье молодого человека, где несколько мгновений назад прощупал его нитевидный пульс. К моей радости, иглу наполняет ярко-красная кровь, и с каждым ударом сердца из открытого конца иглы выбрасывается тонкая струя, которая опадает на подложенную белую марлю и делает ее похожей на маковое поле. Этот ритмичный гейзер говорит о том, что я нахожусь в нужной артерии, но слабость струи указывает на очень низкое артериальное давление. С этим нужно что-то делать.

Я пропускаю гибкую проволоку длиной с карандаш через иглу в артерию и извлекаю иглу. Теперь из исхудалого запястья мужчины торчит проволока, отмечающая проход в лучевую артерию.

Я не без труда надеваю тонкий силиконовый катетер на проволочный проводник. На моем лице выступает пот: мне жарко в стерильном хирургическом костюме, шапке, маске и перчатках, защищающих пациента от моих микробов. В конце концов мне все удается, и силиконовый катетер оказывается глубоко в запястье мужчины. Теперь я извлекаю проводник, и медсестра Тьяго подсоединяет монитор, благодаря которому мы сможем ежесекундно измерять артериальное давление пациента.

Когда я подхожу к голове пациента, намереваясь ввести в его шею катетер и пустить в кровь норадреналин, чтобы дать ему возможность еще 50 лет скитаться по планете, замечаю, насколько он бледен. Ребра выступают из-под тонкого хлопкового больничного халата, пучки волос на подбородке и груди выглядят приклеенными, а руки и ноги кажутся слишком тонкими и длинными для маленького тела.

Что привело его в настолько плачевное состояние?

В отделении неотложной помощи он бредил. Все указывало на серьезную инфекцию, и мы думали, что это все объясняет. У него была высокая температура и сильный кашель. Когда я прижал палец к его груди, на ней остался белоснежный отпечаток величиной с монету. Потребовалось пять секунд, чтобы кожа восстановилась. Мужчина с суровым лицом, который его привел, сказал, что он неделю плохо себя чувствовал, но отказывался обратиться к врачу. Вместо этого он употреблял крэк-кокаин и кристаллический метамфетамин в квартире этого человека.

— Его зовут Ник, — сказал мужчина, нервно улыбаясь и обнажая коричневые зубы. — Я ничего о нем не знаю, кроме того, что у него есть деньги. Кстати, он хочет умереть.

Мужчина сказал, что ему нужно покурить, но после этого его никто не мог найти. Вероятно, страх ответственности взял над ним верх. Обыскав карманы Ника, мы обнаружили несколько монет, папиросную бумагу и пустую пластиковую зажигалку. Там не было ничего, что помогло бы установить его личность.

Теперь я стою у изголовья койки в отделении реанимации, огни города мерцают за окном позади меня. Я собираюсь ввести иглу в яремную вену Ника, как вдруг Тьяго говорит: «Смотрите, док!» — и указывает на показатель артериального давления на мониторе. Малиновые волны слишком маленькие, и пиканье, знакомое по многим больничным драмам, становится очень быстрым. Я смотрю на изможденное лицо Ника. Очертания черепа видны под кожей. Длинные пряди темных волос обрамляют костлявый лоб. Он лежит с закрытыми глазами, у него роскошные длинные ресницы. Мне вдруг показалось, что он перестал дышать, но кислородная маска запотевает, и содержание кислорода в крови вполне приличное, учитывая уплотнение в легком, которое мы видели на рентгеновском снимке.

— Ник, Ник, — громко говорю я ему в ухо.

Он не отвечает.

На меня накатывает волна адреналина из-за того, что он не может издать ни звука. Этот гормон учащает мое сердцебиение, сужает артерии, повышает давление. Я взвинчен, хотя сейчас мне следует оставаться спокойным. Это Нику, чьи кровеносные сосуды стали пористыми из-за циркулирующих в крови опасных микробов, нужен адреналин. Черт возьми! Я чувствую, как у меня сжимается желудок. Боюсь, уже слишком поздно. Поскольку Лин сейчас оказывает помощь больному ребенку в отделении неотложной помощи, а Эш на другом конце отделения реанимации работает с пожилым мужчиной, отчаянно пытающимся умереть, нам с Тьяго придется все делать вдвоем.

Все эти мысли проносятся у меня в голове, когда я ввожу большую иглу в яремную вену Ника.

— Захватишь мышцу, Тьяго? — спрашиваю я.

Тьяго подходит к голове Ника с другой стороны, осторожно просовывает руку под мою стерильную задрапированную рабочую зону и с максимальной силой сжимает его трапециевидную мышцу.

Ник гримасничает и что-то бормочет. Испытав облегчение от того, что кровь все же поступает в его мозг, я делаю глубокий вдох и продолжаю работу. Техника та же, что и на запястье. Я убеждаюсь, что вошел в вену, поскольку шприц наполняет темно-бордовая кровь, менее насыщенная кислородом. Я проделываю трюк с иглой и проволочным проводником, но когда пытаюсь ввести толстый силиконовый катетер через проводник, у меня ничего не выходит. Я понимаю, что забыл надрезать плоть и вену вокруг проволоки. Я хватаю скальпель и пытаюсь сделать тонкий надрез в том месте, где проволочный проводник варварски торчит из шеи Ника.

Чувствую, как с другой стороны койки напрягается Тьяго. Я совершаю ошибку, посмотрев на монитор и увидев, что артериальное давление Ника упало до такой степени, что сердце может остановиться в любой момент. Пот стекает мне на глаза, я ничего не вижу. Вытираю лицо бицепсом. Можно было бы попросить Тьяго взять шприц с лекарством и ввести его в канюлю на запястье Ника, чтобы временно повысить артериальное давление, но на то, чтобы набрать препарат, уйдут драгоценные минуты. Я жалею о том, что не подготовил его заранее. Мне нужно вставить этот проклятый катетер. «Ради всего святого, он еще так молод», — думаю я.

Я захватываю проволоку большим и указательным пальцами и делаю последний надрез скальпелем. Чувствую резкую боль в указательном пальце в перчатке и вижу, как кровь винного цвета струится по шее Ника. Это его кровь, не моя. Дрожащими пальцами я надеваю силиконовую оболочку на проводник. На этот раз катетер проскальзывает в тело. Мы делаем последние приготовления, и Тьяго берет драгоценный норадреналин, который вводим в кровоток пациента. Мы улыбаемся друг другу, выражая облегчение после паники, которую подавляли всего несколько секунд назад. Но, черт возьми, риск и адреналин — это одни из причин, по которым мы находимся в этом высокотехнологичном месте высоко над городом в три часа ночи.

Заканчивая вшивать катетер в кожу Ника, я с облегчением замечаю, как он корчится от боли, когда игла в форме полумесяца впивается в его плоть.

Я смотрю на монитор и вижу, как повышается артериальное давление, красные волны становятся глубже. У Ника еще есть порох в пороховницах.

Снимая халат, я смотрю в окно на мерцающий город и гадаю, не светится ли сейчас окно комнаты, где Ник жил совсем недавно. Осматривая палец, я, к своему удивлению, не вижу повреждений ни на перчатке, ни на коже.

В начале следующей ночной смены нам передают дела в кабинете со стеклянными стенами. Нас окружают койки, разделенные перегородками. На каждой из них лежит пациент, а рядом с ним на табурете сидит медсестра. В стеклянных стенах видны причудливые отражения. Все это напоминает кельи, где монахи и монахини молятся над умирающими. Практически все пациенты лежат под капельницами с препаратами. Они подключены к аппаратам искусственной вентиляции легких и мониторам, на которых разными цветами отображаются жизненные показатели. Нам приходится напоминать себе о том, чтобы смотреть на пациента, а не только на них. Мониторы будто бы хранят душу пациента, пока его тело находится в чистилище. Когда врач дневной смены доходит в списке пациентов до Ника, он говорит:

— У этого дела не очень. Все еще требуются жидкости и норадреналин. У него ацидоз. Содержание кислорода в крови нестабильное, но нам пока удается избегать интубации. У нас до сих пор есть только его имя. Анамнеза нет, но мы знаем, что у него СПИД.

Раздается удивленный шепот. Я вспоминаю резкую боль, возникшую в момент, когда устанавливал катетер в яремную вену. Пристально смотрю на указательный палец, но не вижу пореза. Раз перчатка тоже осталась целой, значит, я в безопасности? Я стараюсь выбросить это из головы.

— Я знаю, что мы не так часто слышим это слово сегодня, — продолжает мой коллега. — К счастью, кто-то подумал, что рентгеновский снимок грудной клетки выглядит сомнительно и решил провести тест на ВИЧ. Результат оказался положительным, и пациент явно не получал лечения. Уровень CD4 смехотворно низок, а вирусная нагрузка чрезвычайно высока. Ему назначили антиретровирусные и противогрибковые препараты, так что, надеюсь, ему станет лучше.

Я заставляю себя сконцентрироваться на других вещах, которые говорит мой коллега, но словно нахожусь в тумане до тех пор, пока не беру себя в руки и не отталкиваю мысль о пальце на задний план.

Когда я подхожу к Нику и вижу его истощенное тело и тонкую бороду, мне вспоминаются мраморные статуи Иисуса Христа, снятого с креста. Катетеры и датчики мониторов расположены там, где должны быть стигматы. Тьяго сообщает мне, что он практически не коммуницирует, только мычит или стонет время от времени. Я слушаю его грудь и понимаю, что она ужасно переполнена.

Линии на мониторе говорят, что, хотя на поле боя задействовано много передовых медицинских технологий, мы все еще сражаемся с армией бактерий, грибков и вирионов[9]. Нам нужно освободить захваченную ими иммунную систему.

Когда в 04:00 срабатывает сигнал тревоги, у меня сердце уходит в пятки: на экране мелькает число 23, номер койки Ника. Я подбегаю к койке и вижу, что медсестра сжимает большой зеленый резиновый мешок, прикрепленный к маске на лице Ника. Она искусственно нагоняет воздух в его легкие. Пациент уже недостаточно силен, чтобы дышать самостоятельно.

— Содержание кислорода в крови упало, — говорит Тьяго.

Взяв у нее мешок, я чувствую сопротивление в легких Ника. Они напряглись и стали похожи на резину из-за жидкости и гноя, вызванных инфекцией. Приходит Эш и готовит все необходимое, чтобы ввести Ника в глубокий искусственный сон. Тьяго нажимает на кнопку, и перед окном, выходящим в коридор, опускается занавеска, словно мы собираемся заниматься чем-то стыдным. После того, как я ввожу жемчужно-белый пропофол в катетер, Эш интубирует пациента. Он говорит Нику в ухо: «Мы ненадолго введем вас в сон».

Состояние Ника тяжелое, и это единственный разумный курс действий. Тем не менее мы чувствуем себя ужасно, вводя человека в сон и понимая, что обратного пути уже может не быть. Мы лишаем его последнего момента в сознании.

Тьяго подготовила аппарат ИВЛ, и все проходит гладко. Когда Эш уходит, я записываю в карту введенный препарат.

— Знаете, Том, он, казалось, немного оживился, — говорит мне Тьяго. — Он открыл глаза, и я думала, что мы поговорим. Я понимаю, что это звучит дико, но у меня сложилось впечатление, будто он специально перестал дышать.

Я пожимаю плечами, думая, что Тьяго, вероятно, перенервничала.

— Теперь все под контролем. Он не может не дышать, — говорю я.

Тьяго нажимает на кнопку, и занавеска поднимается. Я смотрю на грудь Ника, которая резко поднимается и опускается благодаря работе аппарата ИВЛ. Тут я вспоминаю, что сказал мужчина в отделении неотложной помощи: «Кстати, он хочет умереть».

Думаю, теперь все в порядке. Что еще может пойти не так?

До следующей ночи ничего не происходит. На момент передачи дел от дневной смены к ночной у нас нет никакой дополнительной информации о нем. Это большой город, и человек легко может здесь затеряться. Приятно слышать, что Нику требуется меньше норадреналина, чтобы поддерживать стабильное артериальное давление. Я надеюсь, что ему становится лучше. Для меня это последняя из четырех ночных смен, и в таких случаях я всегда нервничаю.

Во время обхода у меня уходит много времени на пациента, перенесшего трансплантацию печени, он в тяжелом состоянии. Ему требуются регулярные переливания тромбоцитов, чтобы предотвратить смертельно опасное кровотечение. Я также работаю с мужчиной средних лет, которому удалили половину кишечника, — в бреду он пытается соскочить с кровати и выдернуть все катетеры. Я пугаюсь, когда 05:30 срабатывает сигнал тревоги и на мониторе высвечивается номер 23.

Я подбегаю к Нику и вижу, как Тьяго машет руками. Синяя линия на мониторе дает понять, что случилось. Хотя мы подключили Ника к аппарату ИВЛ, содержание кислорода в его крови стремительно падает. У нас есть несколько минут, чтобы что-то предпринять до остановки сердца. Но что происходит? На мгновение меня завораживает монитор, показатели на котором выглядят так, будто судьба Ника играет с нами.

— Все показатели были в норме, а через мгновение все пошло не так, — говорит Тьяго.

Ее голос выводит меня из оцепенения. Я пытаюсь заставить свой мозг, охваченный усталостью и адреналином, мыслить рационально. Гудящий аппарат ИВЛ, подключенный к центральной больничной системе подачи кислорода, регистрирует его хороший уровень и высокое давление при прохождении газа. Дыхательная трубка прикреплена к аппарату ИВЛ и правильно расположена на губах пациента. Мы смотрим на Ника: несмотря на то что газ под большим давлением проходит глубоко в его горло, его грудь не поднимается и не опускается как следует. Я беру стетоскоп, чтобы послушать, что происходит в легких Ника: в них практически ничего не входит. Не самая благоприятная для жизни ситуация.

— Давайте приниматься за дело, — говорю я, отсоединяя дыхательную трубку Ника от аппарата ИВЛ и подсоединяя к ней зеленый резиновый мешок. Я начинаю сжимать мешок. Черт, как тяжело протолкнуть кислород в легкие! Где-то в дыхательной трубке или ниже в дыхательных путях наблюдается сильное сопротивление. Но что могло произойти так быстро? Благодаря интенсивным сжиманиям мешка грудная клетка приподнимается, и содержание кислорода в крови немного повышается. Приходит Эш, среагировавший на сигнал тревоги. Я объясняю ему, что происходит. Он сжимает мешок.

— Мы должны повторно его интубировать, — говорит он.

На этот раз все проходит быстрее, потому что Ник уже без сознания. Эш делает все с легкостью. Одна дыхательная трубка выходит, а другая входит.

— Теперь сопротивление гораздо меньше, — говорит Тьяго, сжимая мешок.

— Казалось, трубка и раньше была установлена правильно, — говорит Эш, осторожно привязывая новую дыхательную трубку ко рту Ника. Синий показатель содержания кислорода в крови поднимается до нормального. Я подношу старую дыхательную трубку к свету и прищуриваюсь. Ее перекрывает огромная пробка оранжевой слизи с отверстием в несколько миллиметров посередине.

— Мы его душили, — говорю я.

Я возвращаюсь в больницу через 36 часов на дневную смену выходного дня. Врачи, дежурившие ночью, передают нам дела в кабинете со стеклянными стенами. Атмосфера царит приятная: собралась большая команда, и осенний свет струится в окна. Врач-консультант включил Майлза Дэвиса, чтобы «помочь нам думать», и принес к чаю коробку пончиков. Нам сообщают, что состояние Ника стабилизировалось, и мы можем отключить его от аппарата ИВЛ. «Его сестра приехала, — говорит один из ночных врачей. — Может кто-нибудь поговорить с ней и что-то выяснить о нем?»

Я иду в одну из семейных комнат. Там на стене висит картина, много лет назад подаренная родственником одного пациента в знак благодарности. На ней изображены фермеры XVIII века, косящие кукурузу под солнцем. Под ней на низком диване сидит женщина с рыжими дредами и веснушчатым лицом. Она худая и бледная. На ней нефритово-зеленое платье, которое сочетается с ее зелеными глазами.

Ее зовут Лиза. Она говорит, что вчера получила сообщение в социальной сети о том, что ее брат в больнице. Похоже, слухи сначала дошли до некоторых его приятелей-наркоманов, а затем до того, кто учился в одной школе с Ником и Лизой. Этот человек и отправил сообщение.

Лиза показывает мне фотографию на телефоне, на которой она сидит в баре с мужчиной, отдаленно напоминающим Ника. Удивительно видеть его спортивным, загорелым, с лукавой улыбкой и диким выражением в глазах, которые светятся красным из-за вспышки.

— Как он? — спрашивает она.

Я в общих чертах описываю ей, в каком тяжелом состоянии он был. Лиза смотрит на меня, плотно сжав губы, чтобы не выдавать эмоций. Когда я говорю ей, что Нику немного лучше, слеза скатывается по ее щеке.

— Мы были очень близки, — говорит она, глядя на фотографию в телефоне. — Я не видела его несколько лет, с того момента, как было сделано это фото.

Я пожимаю плечами, словно пытаясь сказать, что так бывает.

— У вас есть другие братья или сестры?

Она качает головой.

— Только он. Я его старшая сестра.

— А другие родственники?

— Родители.

— Они знают, что он здесь?

— Мы с ними не общаемся.

Она поднимает на меня свои пронзительные зеленые глаза.

— Вы что-нибудь знаете о нем?

— До последнего дня мы не знали о нем ничего, кроме имени, — говорю я. — Он не мог разговаривать. Нам было бы полезно больше узнать о его здоровье.

Она делает глубокий вдох.

— У нас было трудное детство. Отец вел себя агрессивно, мама пила. Нам рано пришлось научиться твердо стоять на ногах. Я старалась защищать его, но он был пухлым, застенчивым… Когда Ник понял, что он гей, он рассказал мне об этом по секрету. Родителям он не доверял — они придерживались старых взглядов.

Она замолкает. В воздухе витает чувство вины.

— Я беспокоилась о нем, когда отправилась путешествовать, но мне очень хотелось уехать. Дома было тяжело. Ник не возражал, чтобы я уехала. Он сказал, чтобы я проложила ему дорогу. Он обещал присоединиться ко мне при первой возможности. Я уехала, а он нет. Когда я ненадолго вернулась домой, он изменился. Он признался во всем родителям, и они были в ужасе. Он похудел и стал очень привлекательным. Я так им гордилась… Много времени я провела в Индии. Он всегда говорил, что приедет ко мне, но так этого и не сделал. Теперь я понимаю, что наши пути разошлись, когда я оставила его. Он переехал сюда, — говорит она, указывая на город за окнами. — Сначала мы встречались каждый раз, когда я приезжала. У него было все хорошо, и ему нравилась его новая жизнь, но он слишком часто ходил на вечеринки. Казалось, так он пытался изгонять своих демонов. Он попал в плохую компанию. Слишком много наркотиков и мало здравого смысла. В какой-то момент он заразился ВИЧ. После этого Ник уже не хотел видеться со мной. Я пообещала, что вернусь и буду помогать ему, но он сказал, что у него все нормально, и лечение идет хорошо.

— Как давно это было? — спрашиваю я.

— О, лет семь-восемь назад. Примерно через год мы встретились в лондонском баре. Он впервые показался мне счастливым. Не веселым, а именно счастливым. У него был парень по имени Леон. Он был моложе Ника и не принимал наркотики. Ник был с ним очень мил. В его жизни впервые появился человек, о котором он мог заботиться. Уезжая в Индию, я была за него спокойна. Примерно через девять месяцев я узнала, что они расстались. Сначала Ник почти ничего не рассказывал. Когда мы встретились через год, он был пьян и под кайфом. Он сказал, что заразил Леона, потому что не принимал лекарства и лгал, что принимает. Насколько я поняла, Леон заразился ВИЧ, но препараты ему плохо помогали. Такое бывает, да?

— Иногда, — говорю я. — Ему не повезло.

— Однако позднее я узнала, что произошло на самом деле. Оказалось, что Леон впал в депрессию, узнав, что заразился ВИЧ, и подсел на наркотики. Он так увлекся, что перестал принимать лекарства, как положено. С тех пор Ник пребывал в самодеструктивном настроении. Когда я вернулась, пыталась помочь ему. Я хотела, чтобы он полетел со мной в Индию и там вернулся к нормальной жизни. Он не смотрел мне в глаза. Со временем он перестал отвечать на мои звонки, а я прекратила попытки связаться с ним.

Какое-то время мы сидим в тишине и смотрим на город. Вертолеты летают по серому небу, ревут сирены. Я думаю о том, что мужчина, который привез Ника, сказал о его желании умереть, а также о словах Тьяго о том, что Ник намеренно перестал дышать. Он точно хотел умереть. Я смотрю на свой палец. Резкая боль, нетронутая плоть. Теперь, когда Ник пришел в сознание, начался реальный процесс исцеления.

— Хотите увидеться с ним? — говорю я наконец.

Лиза встает, готовая идти за мной.

— Я должен предупредить вас, что он многое пережил, — говорю я. — Он выглядит пугающе. Возможно, когда он проснется, его сознание будет спутанным. Ему сейчас вводят много препаратов.

Когда мы подходим к койке, Ник дышит самостоятельно, дыхательной трубки в поле зрения нет. Он лежит на подушках с полузакрытыми глазами. Красные, синие, зеленые и желтые линии на мониторе говорят, что с ним все нормально. Иллюзия контроля. Я подхожу к его койке сбоку.

— Здравствуйте, Ник! Я один из ваших врачей.

Он кивает, но не смотрит на меня.

— Ваша сестра пришла навестить вас, — говорю я. — Вы готовы увидеться с ней?

Он широко раскрывает глаза, и я вижу, что они насыщенно серого цвета. Он осматривается и замечает рыжеволосую женщину, стоящую у изножья кровати.

— Лиза, — говорит он хрипло.

Она осторожно подходит к койке сбоку, стараясь не задеть катетер на его худом запястье.

— Привет, Ник, — говорит она. — Как ты?

Он крепко хватает ее за руку.

— Я хотел умереть, — говорит он со слезами на глазах.

Он погружает костлявые пальцы в ее руку.

Лиза стоит там какое-то время и плачет. Затем она шепчет ему в ухо что-то вроде: «Не оставляй меня».