Глава 7

Глава 7

На третий день за городом Мирослава впервые почувствовала тишину внутри.

Не покой — до него было далеко.

Но хотя бы отсутствие постоянного звона в голове.

Лес за окнами жил своей жизнью. Сосны гудели на ветру. Дождь шел ровной серебряной стеной. Где-то далеко кричала птица. Мирослава сидела в плетеном кресле на террасе, закутавшись в теплый кардиган, и пила травяной чай. Людмила дремала в доме. Кристина уехала утром. Охрана была где-то вне поля зрения. Впервые за долгое время можно было не делать лицо, не держать спину, не ждать удара каждую минуту.

Ребенок внутри шевелился спокойно.

— Ты у меня умница, — шептала Мирослава, гладя живот. — Только ты не предавай, ладно?

Глаза защипало, но слезы так и не пришли.

Именно в такую минуту рядом появился он.

Леон.

Она даже не услышала, как подъехала машина. Просто почувствовала его прежде, чем увидела.

Он вышел на террасу без стука, в темном пальто, мокрый от дождя, с уставшим лицом и взглядом человека, который не умеет останавливаться, пока не добьется своего.

— Я же просила не приезжать без предупреждения.

— Я написал.

— Я не читала.

— Знаю.

Он остановился в двух шагах. Не ближе. Уже прогресс.

Мирослава смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то все равно тянется навстречу, как проклятая, непобедимая зависимость. Ей хотелось отвернуться. И хотелось встать, подойти, вдохнуть его запах, прижаться лбом к груди и на минуту перестать быть сильной.

За одно это желание она себя ненавидела.

— Что тебе надо?

— Посмотреть на тебя.

— Посмотрел. Уходи.

Леон едва заметно качнул головой.

— Нет.

Дождь шел за его спиной плотной серой стеной. На ресницах дрожали капли. Волосы промокли у висков. Он выглядел не как холодный делец из большого города, а как мужчина, которого неделями держит на ногах одно упрямство.

— Ты ешь? — спросил он.

Мирослава даже растерялась.

— Что?

— Нормально ешь?

— Ты издеваешься?

— Я спрашиваю.

— Да. Ем.

— Врач был?

— Был.

— Что сказал?

— Что если отец ребенка перестанет доводить мать, будет еще лучше.

В уголке его рта что-то дрогнуло. Почти улыбка. Почти память о том, как когда-то они умели язвить друг другу без крови.

— Справедливо.

Он снял пальто, повесил на спинку стула и сел напротив, не спрашивая разрешения. Мирослава вспыхнула, но не выгнала. И сама разозлилась на себя за эту слабость.

Несколько секунд они молчали.

Потом Леон достал из внутреннего кармана сложенный конверт.

— Что это?

— Копии документов. По отказу от сделки. По расторжению предварительных обязательств. По выводу твоей доли имущества из-под возможных претензий.

Мирослава нахмурилась.

— Моей доли?

— Все, что оформлено на тебя, останется вне удара. Даже если Дерезин попытается давить через финансы.

— Ты уже делишься заранее?

— Я страхую тебя.

Она смотрела на конверт и не брала.

— Боишься, что я сбегу?

— Да.

Честно.

Слишком честно.

Это снова выбило почву.

— А если сбегу?

— Найду.

Сказано было спокойно. Без угрозы. Но от этого только страшнее.

— Ты не имеешь права.

— Не имею, — согласился он. — Но все равно найду.

Мирослава отвернулась к лесу.

— Иногда я тебя просто ненавижу.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Ты не понимаешь, каково это — любить тебя и одновременно чувствовать, будто мне вырвали позвоночник.

После этих слов Леон замолчал надолго.

А потом очень тихо произнес:

— Понимаю.

— Неправда.

— Правда. Потому что без тебя у меня внутри то же самое.

Она резко повернулась к нему.

— Не смей.

— Что?

— Говорить со мной так, будто ты жертва. Не смей. Ты сделал выбор, Леон. Ты. Не я.

Он опустил глаза. Потом медленно поднял снова.

— Да. Я. И каждый день с того вечера я просыпаюсь с мыслью, что если бы можно было отмотать назад, я бы разнес все к черту раньше, чем позволил тебе войти в тот зал.

— Но не разнес.

— Не разнес.

— Потому что думал, успеешь усидеть на двух стульях.

— Потому что был самонадеянным дураком.

— Вот именно.

Леон посмотрел на ее живот.

— Она сильно пинается?

Мирослава тоже невольно опустила взгляд на округлость под кардиганом.

— Когда нервничаю — да.

— Можно?

Он протянул ладонь, и это простое движение разорвало ее почти физически.

Сколько раз раньше она сама брала его руку и клала сюда, на живот, смеясь, плача, замирая от счастья.

Сколько раз они так стояли вечерами.

Сколько было любви в этих прикосновениях.

И сколько теперь в них было запретного.

— Нет, — шепнула она.

Леон замер. Потом медленно убрал руку.

И она увидела, как у него в глазах на секунду мелькнула пустота.

Не злость. Не обида. Пустота.

Ему тоже было больно.

От этого было только хуже.

— Я должен тебе еще кое-что сказать, — произнес он.

— Что?

Он словно подбирал слова.

— Кристина, скорее всего, права. Дерезин ударит через прессу. Через старые данные. Через твое прошлое. Через семью.

Мирослава похолодела.

— Что значит через семью?

— Все, что можно откопать. Все, что можно раздуть. Старые фото. Биографии. Долги родственников. Болезни. Сплетни. Любые слабые места.

— Ты… уже проверял меня так?

Он не отвел взгляд.

И этого хватило.

Мирослава медленно встала.

— Уходи.

— Мира…

— Вон.

— Послушай—

— Вон! — сорвалась она, схватившись одной рукой за живот, другой за подлокотник кресла. — Я не могу это слышать. Не могу. Не сейчас.

Леон поднялся сразу.

— Тише. Успокойся.

— Не смей ко мне подходить.

Он остановился.

Она стояла напротив него бледная, дрожащая, с диким блеском в глазах.

— Вы все знали обо мне, да? Ты, твои люди, твои партнеры. Копались в моей жизни, как в грязном белье. Обсуждали. Решали, гожусь я или нет. А я все это время любила тебя как ненормальная. Господи…

Слова оборвались.

Леон смотрел так, будто готов был встать на колени прямо здесь, под дождем, на этой мокрой деревянной террасе.

Но не встал.

А зря.

Потому что именно в этот момент в Мирославе что-то окончательно треснуло.

---