Глава 8

Глава 8

Утром Мирослава проснулась с совершенно ясной мыслью.

Она больше не будет просто ждать, пока мужчины вокруг нее закончат свои сделки, войны, компромиссы и определятся, где ей жить и что чувствовать.

Если ее жизнь пытались превратить в разменную монету — значит, теперь она сама станет игроком.

Эта мысль была холодной. Четкой. Почти спокойной.

И потому особенно опасной.

Она встала раньше всех, приняла душ, собрала волосы в высокий хвост, надела мягкий трикотажный костюм цвета молока и спустилась на кухню. Там уже хлопотала Галина.

Не Дерезина.

Галина Кофтор.

Мать Леона.

Мирослава замерла на пороге.

Свекровь обернулась, держа в руках заварочный чайник, и на секунду они обе просто смотрели друг на друга.

Галина Кофтор была женщиной той редкой породы, чью красоту не съедает возраст, а переводит в другую форму — в стать, в выдержку, в выражение глаз. Высокая, стройная, светловолосая, с очень прямой спиной и лицом, на котором сейчас застыла непривычная тревога.

— Доброе утро, Мирослава.

— Доброе, — осторожно ответила она. — Вы… здесь?

— Приехала ночью. Леон попросил.

Конечно.

Он, как всегда, расставил фигуры на доске сам.

— Выспалась? — мягко спросила Галина.

— Более-менее.

— Чай? Каша? Творог? Я не знала, что ты сейчас ешь, поэтому велела привезти все.

Забота прозвучала почти по-домашнему. Только Мирослава слишком хорошо помнила, как эта женщина держала с ней вежливую дистанцию весь брак. Никогда не грубила, но и не подпускала близко. Будто до конца не была уверена, что брак сына с девушкой без громкой фамилии и нужной родословной — всерьез и надолго.

Сейчас, видимо, пришло время спасать то, что еще можно.

— Не стоит так беспокоиться, — сухо сказала Мирослава.

Галина поставила чайник на стол.

— Стоит.

Повисла короткая пауза.

— Людмила еще спит? — спросила свекровь.

— Наверное.

— Хорошо. Значит, поговорим спокойно.

Мирослава села напротив, чувствуя, как внутри поднимается настороженность.

— О чем?

— О моем сыне. И о тебе.

— Признаться, это последнее, чего мне сейчас хочется.

— А мне, поверь, не хочется оправдывать взрослого мужчину, который своими руками довел жену до больницы. Но раз уж он мой сын, я хотя бы попробую быть честной.

Это было неожиданно.

Мирослава молчала.

Галина налила чай в две чашки и пододвинула одну к ней.

— Леон всегда был одержим контролем, — сказала она. — С детства. Если любил — до одержимости. Если ставил цель — шел напролом. Если боялся потерять — сжимал так, что мог сломать.

Мирослава невольно сжала чашку крепче.

— Очень похоже.

— Я не прошу тебя его пожалеть. И не прошу простить. Но ты должна понимать: он сейчас не играет.

— Он и тогда не играл, наверное. Просто выбрал не меня.

— Нет. Выбрал как раз тебя. Только самым отвратительным способом.

— Какая разница?

Галина внимательно посмотрела на нее.

— Для женщины — часто никакой. Для мужчины вроде Леона — огромная. Он мог бы пойти по легкому пути. Оставить тебя, купить тебе отдельную жизнь, врать красиво, жить на две семьи. Такие, как он, умеют. Но вместо этого он рушит все, что строил десять лет.

Мирослава горько усмехнулась.

— И поэтому я должна растаять?

— Нет. Ты должна не недооценивать его.

Эти слова прозвучали совсем иначе.

Не как защита сына.

Как предупреждение.

— В каком смысле?

Галина поставила чашку.

— В том смысле, что если ты решишь от него уйти — он не отпустит тебя просто и красиво. Он может дать тебе время, пространство, деньги, безопасность. Но не свободу. Не сразу.

По спине Мирославы прошел холодок.

— Вы сейчас меня пугаете?

— Я сейчас говорю правду, которую тебе никто больше не скажет. Мой сын очень любит тебя. И именно поэтому способен быть опасным.

Комната будто стала меньше.

Мирослава смотрела на эту безупречную женщину и вдруг ясно понимала: та не лжет.

Она знает Леона лучше всех.

И пришла не для того, чтобы склеить их брак нежными словами.

Она пришла, чтобы предупредить.

— Тогда зачем вы здесь? — тихо спросила Мирослава.

Галина чуть устало улыбнулась.

— Потому что я видела тебя в день свадьбы. Твою девочку радость. То, как ты на него смотрела. И то, как он смотрел на тебя. И потому что никогда не думала, что доживу до дня, когда мой сын сам разрушит единственное настоящее, что у него было.

Мирослава отвела глаза.

— Вы меня не любили.

— Нет, — спокойно признала Галина. — Не сразу. Я считала тебя слишком юной, слишком живой, слишком… не из нашего мира.

— А теперь?

— А теперь я считаю, что именно это и спасало его от превращения в окончательного чудовища.

После этих слов на кухне надолго повисла тишина.

За окном качались сосны. Чай остывал. Где-то наверху скрипнула половица — наверное, Людмила проснулась.

Мирослава сидела, глядя в чашку, и чувствовала, как внутри медленно, очень медленно оформляется новая решимость.

Не простить.

Не вернуться слепо.

Не мстить в истерике.

А стать сильнее.

Настолько, чтобы никто и никогда больше не решал за нее.

— Я хочу юриста, — наконец сказала она.

Галина медленно кивнула.

— Разумно.

— Независимого. Не из людей Леона.

— Это возможно.

— И еще я хочу видеть все документы. Все, что касается меня, ребенка, имущества, сделок, обязательств, рисков.

— Хорошо.

— И если он думает, что я просто сижу здесь и жду, пока он соизволит все наладить, он ошибается.

Галина вдруг улыбнулась — слабо, но по-настоящему.

— Вот теперь я вижу, что ты действительно его жена.

Мирослава подняла голову.

— Неправда. Вот теперь я — сама по себе.

И именно в этот момент за спиной послышался знакомый низкий голос:

— Вот это мы еще обсудим.

Она обернулась.

В дверях кухни стоял Леон.

И по его лицу Мирослава сразу поняла: спокойные дни закончились.