Глава 12. Кристина

Глава 12. Кристина

Я не должна была ехать к ней снова.

Вообще не должна.

В этой истории у меня не было ни роли спасительницы, ни права на сочувствие. Я все знала слишком долго. Видела, как под Леона подводят новую “правильную” женщину. Слышала, как в деловых кабинетах его беременную жену называют помехой. Могла рявкнуть раньше. Могла хотя бы намекнуть. Но предпочла оставаться удобной.

А теперь, видите ли, совесть проснулась.

Смешно.

Но когда мне сообщили, что Леон вывез Мирославу за город и фактически порвал с Дерезиным, я поняла: дальше все станет еще грязнее. И если я сейчас не скажу то, что знаю, потом это может стоить ей слишком дорого.

Я приехала к вечеру. Специально без звонка. Чтобы меня не успели развернуть.

Охрана на въезде узнала меня сразу. Один из мужчин мрачно сообщил, что хозяин не предупреждал.

— Я не к хозяину, — ответила я. — Я к женщине, которую он едва не угробил.

На меня посмотрели без эмоций, но пропустили.

Когда Мирослава вошла в гостиную, я невольно задержала дыхание.

Она изменилась.

Да, внешне была все та же — тонкая, светлая, с огромными глазами и уже отчетливым животом. Но в ней исчезла та мягкая, теплая податливость, которую я видела раньше. Теперь она как будто вся собралась в один острый луч. И этот луч резал.

— Опять ты, — сказала она спокойно.

— Опять я.

— Хорошие новости закончились?

Я усмехнулась.

— Если бы они вообще были.

Она показала мне на диван.

— Садись.

Мы сидели друг напротив друга, и я впервые за все это время не чувствовала над ней никакого превосходства. Ни социального, ни возрастного, ни психологического. Наоборот. Это я сейчас была той, кто выглядит хуже.

— Зачем приехала? — спросила она.

— Предупредить.

— Меня уже предупреждали. Галина Дерезина. Галина Кофтор. Еще кто-нибудь из вашего клуба элитных разрушителей семей остался?

— Мирослава…

— Да не волнуйся, я не кусаюсь. Уже нет сил.

В этой тихой усталости было куда больше боли, чем в крике.

Я сжала пальцы на сумке.

— Дерезин начал копать под твою мать.

Она сразу выпрямилась.

— Что значит под мать?

— Ее долги. Старые кредиты. Историю с домом. Историю с твоим отцом.

Лицо Мирославы побелело.

— Откуда ты…

— Потому что я видела досье.

Она долго молчала.

— Там есть что-то, чего я не знаю? — спросила наконец.

Вот это был самый тяжелый момент.

Потому что да. Было.

— Твой отец, — сказала я осторожно, — незадолго до смерти пытался выйти на людей Леона.

Мирослава замерла.

— Что?

— Он хотел денег.

— Зачем?

— Насколько я поняла, сначала — просто на долги. Потом начал шантажировать тем, что даст интервью о твоем детстве и о том, как “простая девочка” попала в мир больших денег.

Она побледнела еще сильнее.

— Нет.

— Да.

— Нет. Он бы не посмел.

Я чуть прикрыла глаза.

Какие же вы все одинаковые, когда дело касается тех, кого любите или любили. Всегда до последнего ищете в них хоть остатки человеческого.

— Мирослава, твой отец давно перестал быть тем, кого можно оценивать через “посмел бы — не посмел”. Он был сломанным и жадным. А жадные люди в отчаянии делают все.

Она сидела неподвижно. Только пальцы вцепились в подлокотник так, что побелели костяшки.

— Леон знал?

— Да.

— И молчал.

— Да.

— Господи…

Она прикрыла глаза ладонью, и я впервые увидела в ней не ледяную женщину, а просто уставшую беременную девочку, на которую за один месяц вылили столько грязи, сколько другой бы хватило на десять лет вперед.

— Почему он не сказал? — прошептала она.

Я ответила честно:

— Потому что был уверен, что тебя это добьет. И потому что сам решил “разобраться”.

— Конечно. Он же у нас все решает сам.

Я не стала спорить.

Потому что это было чистой правдой.

— Есть еще кое-что, — сказала я.

Она медленно опустила руку.

— Боже, у вас там бездонная яма, что ли?

— Почти.

— Говори.

Я вдохнула.

— Галина беременна неслучайно.

Мирослава смотрела на меня секунду. Две. Три.

— В смысле?

— Я думаю, она специально это допустила.

— Ты думаешь — или знаешь?

— Знаю косвенно. Ее врач — родственница моей подруги. Я не видела карты. Но слышала, что за три месяца до беременности Галина сняла имплант. Тайно. Без уведомления семьи.

Мирослава медленно откинулась на спинку дивана и издала какой-то беззвучный, короткий смешок.

— То есть эта тварь решила привязать его ребенком.

— Похоже на то.

— А он знает?

— Нет. И вряд ли поверит, если это сказать без доказательств.

Она снова замолчала.

Я смотрела на нее и понимала: вот сейчас решается что-то очень важное. Либо она рухнет. Либо станет еще опаснее.

— Спасибо, — сказала она неожиданно.

— За что?

— За то, что ты хотя бы сейчас перестала быть удобной.

Мне стало неприятно жарко.

Потому что это “хотя бы сейчас” било по самолюбию слишком точно.

— Не делай из меня хорошую, — сказала я. — Я такой не являюсь.

— А я и не делаю.

И это, наверное, было самым честным разговором между нами за все время.

---