Глава 11. Мирослава

Глава 11. Мирослава

Я смотрела на Леона и впервые в жизни видела его по-настоящему.

Не влюбленными глазами. Не глазами жены. Не женщины, которая все еще помнит его руки на своем теле и его дыхание ночью в шею.

А трезво.

Передо мной стоял сильный, умный, опасный мужчина, привыкший выигрывать. Мужчина, который любит по-своему яростно, жадно, всепоглощающе. И именно поэтому способен разрушить все вокруг. Он не был пустым. Не был лицемерным в лоб. Не был даже полностью бесчувственным.

Но он был чудовищно эгоистичным.

И именно это делало его самым страшным для меня человеком на свете.

Он любил меня — и предал.

Любил — и спал с другой.

Любил — и думал, что после всего этого все еще имеет право решать, останусь ли я рядом.

Я вдруг почувствовала такую ясность, что даже слезы высохли.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он нахмурился.

— За что?

— За честность. Позднюю, грязную, как нож, но честность.

Я выпрямилась.

— А теперь слушай меня очень внимательно, Леон.

Я говорила спокойно. И сама удивлялась этому спокойствию.

— Я не устраиваю истерик не потому, что мне не больно. А потому что ты уже все сделал. Внутри меня больше не рвется. Там просто выжжено. До дна. И знаешь, что я поняла? Что самое страшное даже не твоя измена. Не Галина. Не ее беременность. Самое страшное — это что я до последнего была готова тебя понять. Оправдать. Дотянуться до той версии тебя, которая якобы застряла в ловушке. А ты все это время выбирал себя.

— Мирослава…

— Нет. Теперь ты молчишь.

Он замолчал.

И правильно.

— Я не знаю, чей у нее ребенок. Мне все равно. Я не знаю, любишь ты ее или нет. Мне все равно. Я не знаю, как ты будешь разбираться с Дерезиным, со своей матерью, с прессой, с бизнесом. Мне. Все. Равно. Потому что с этой минуты меня интересую только я и моя дочь.

Галина у окна медленно опустилась в кресло. Кажется, даже она не ожидала, что я скажу это именно так.

Леон смотрел на меня так, словно не узнавал.

А я и сама себя не узнавала.

Но впервые за очень долгое время мне не было страшно.

— Я беру юриста. Независимого. Не твоего. Я беру доступ ко всем счетам и документам, которые касаются меня и ребенка. Я хочу отдельное жилье, оформленное на дочь так, чтобы ни одна твоя любовница, партнер или великий отец семейства не могли туда сунуться. Я хочу нотариально зафиксированные обязательства по содержанию ребенка. И я хочу, чтобы с этого дня никакого “мы” больше не существовало.

Он побледнел.

— Нет.

— Да.

— Нет, Мира.

— Да, Леон. Уже да.

— Я не соглашусь на развод.

Я улыбнулась. Медленно. Почти ласково.

— А я тебя не спрашиваю.

Это его задело.

Я увидела мгновенно.

Он поднялся так резко, что стул заскрипел по полу.

— Ты сейчас говоришь на эмоциях.

— Неправда. На эмоциях я бы била посуду и рвала на себе волосы. А сейчас я впервые говорю как женщина, которую ты наконец научил думать о себе.

— Я тебя не отпущу.

— Уже отпустил. В тот момент, когда влез в нее.

Мое собственное сердце дернулось от этих слов, но обратно я их уже не забрала бы.

Он стоял, тяжелый, темный, с этим своим бешеным взглядом, от которого раньше у меня слабели колени. И сейчас, если честно, тоже слабели. Но теперь я хотя бы понимала: тело может помнить, любить, хотеть — а разум уже имеет право сказать “нет”.

Леон сделал шаг ко мне.

— Ты моя жена.

— Формально — пока еще да. По сути — нет.

— У нас ребенок.

— Поэтому я и не устраиваю войну до крови. Но не смей использовать его как повод вернуть себе доступ ко мне.

Он резко втянул воздух.

— Ты хочешь отнять у меня дочь?

— Нет. Я хочу отнять у тебя привычку думать, что все живое вокруг — твое.

В кухне стало очень тихо.

Кажется, даже лес за окнами притих.

— Все? — спросила я.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго.

А потом заговорил так тихо, что мне пришлось напрячься, чтобы услышать.

— Нет, Мирослава. Это не все. Это только начало.

Меня пробрало холодом.

И именно в эту секунду я поняла: легко не будет.

Он правда не отпустит.

Не потому что хочет меня уничтожить.

А потому что любит. И считает эту любовь достаточным основанием, чтобы бороться до конца.

Какой же это ужас.

— Тогда готовься, — сказала я. — Потому что я тоже больше не та женщина, которую можно закрыть в красивом доме, целовать в лоб и параллельно решать, как лучше предать.

Я развернулась и вышла из кухни первой.

Ноги дрожали так, что я едва дошла до лестницы. Только бы не показать. Только бы не дать ему увидеть, как мне больно.

Уже в спальне я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Только здесь позволила себе медленно сползти на пол.

И заплакала. Беззвучно. Горячо. Горько.

Потому что даже после всего сказанного я все еще его любила.

И именно это было моим главным несчастьем.

---