Глава 10. Леон

Глава 10. Леон

Я понимал, что делаю ей больно каждым словом.

Но сейчас ложь добила бы нас быстрее.

Я смотрел на Мирославу и видел, как ее трясет. Как она держится за эту столешницу, будто только она и не дает ей рухнуть. Как она бледнеет, когда я произношу то, что нельзя уже затолкать обратно. И у меня внутри все рвало в клочья.

Я сам довел до этого. Сам.

— Я не собираюсь делать вид, будто ничего страшного не произошло, — сказал я как можно ровнее. — Не собираюсь просить тебя забыть. Не собираюсь говорить, что это ничего не значило и потому неважно. Это важно. И это моя вина.

Мира медленно опустила руку от лица. Щеки у нее были мокрые, но взгляд — ледяной.

— Тогда скажи мне одну вещь. Честно. Без твоих красивых схем. Без контроля. Без выгоды. Ты ее хотел?

Я знал, что этот вопрос будет.

И от него мне впервые стало по-настоящему стыдно. Не за факт. За ответ.

Потому что честный ответ был не тем, который спасает брак.

Я мог соврать. Мог сказать “нет”, и, возможно, прямо сейчас она бы даже захотела мне поверить. Но все уже зашло слишком далеко.

— Да, — сказал я.

Галина шумно выдохнула у окна.

Мирослава не шелохнулась. Только глаза потемнели так, что я понял: вот сейчас я теряю гораздо больше, чем все сделки и деньги последних лет.

— Давно? — спросила она.

— Не сразу. Постепенно.

Она кивнула. Один раз. Так, будто отмечала для себя очередную смертельную деталь.

— Значит, ты не просто сорвался.

— Нет.

— Ты хотел ее.

— Да.

— И спал со мной после этого.

Это уже не вопрос. Приговор.

Я сжал челюсти.

— Да.

Она развернулась так резко, что у меня дернулась рука. Я подумал, что ее сейчас вырвет или она заплачет, или начнет кричать. Но она просто отошла к мойке, вцепилась в край столешницы и уткнулась в темное окно.

Тонкая спина. Светлый трикотаж. Волосы, собранные на затылке. Округлый живот, в котором росла моя дочь.

Я хотел подойти. Развернуть. Упасть на колени. Прижать к себе. Но понимал, что сейчас любое прикосновение она воспримет как насилие.

— Какой же ты грязный, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Господи, какой же ты грязный. А я любила тебя, как ненормальная.

Я закрыл глаза.

Эти слова прошли по нервам наждаком.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Ты не знаешь, как это — быть беременной от мужчины, который лезет в другую женщину. Как потом вспоминать все ваши постельные слова и понимать, что ты не единственная в его теле, в его голове, в его запахе.

Я молчал. Потому что на это нечего было ответить.

— Ты ведь и сейчас ее хочешь? — спросила она вдруг.

Я открыл глаза.

— Нет.

Она резко обернулась.

— Не ври!

— Не вру.

— Ты только что признался, что хотел.

— Хотел. Тогда. Сейчас — нет.

Мира смотрела на меня с таким отвращением, что я почувствовал его физически.

— Ты думаешь, мне станет легче от того, что ты уже наигрался?

Вот сейчас я действительно не знал, как правильно. Любое слово звучало как оправдание. Любое молчание — как признание.

— Это не игра.

— Для тебя, может, и нет. А для меня мой брак превратили в помойку.

Я медленно подошел к столу и оперся о него ладонями. Чтобы не подойти к ней. Чтобы удержать себя.

— Я скажу еще раз. Я виноват. Полностью. И все, что ты сейчас обо мне думаешь — заслуженно. Но одно ты должна понять. Я не выбирал между тобой и Галиной. Никогда.

— Конечно. Ты выбрал себя.

Точно.

Больно.

По делу.

— Да, — ответил я. — И этим все испортил.

Мама наконец отошла от окна.

— Пожалуй, на этом вам обоим стоит замолчать на пять минут. Иначе из этой кухни кто-нибудь выйдет уже не с разбитым сердцем, а с больницей по новой.

Она была права.

Мира тяжело дышала. Я тоже. Воздух в комнате стал как стекло.

Я взял стакан, налил воды и молча поставил перед Мирославой. Она не посмотрела на меня, но спустя пару секунд все-таки сделала глоток.

Это движение почему-то добило меня сильнее ее крика.

Все, что у нас осталось, — это ее способность хотя бы взять от меня воду.

И то не факт, что надолго.

Я сел. Не потому что хотел. Потому что понял: если еще немного простою, то или подойду к ней, или разобью что-нибудь об стену.

— Я приехал не только признаться, — сказал я, когда тишина стала выносимой. — Есть еще кое-что.

Мира рассмеялась без капли веселья.

— Боже, а я-то думала, главная новость уже была.

— Галина беременна.

Это прозвучало вслух — и стало похоже на выстрел.

Мама закрыла глаза. Мирослава не моргнула.

Я видел, как медленно, страшно до нее доходит то, что я уже успел прожить в одиночку. Унижение. Отвращение. Бессилие. И тот особый вид боли, когда ты сам себе омерзителен.

— Срок? — спросила она неожиданно спокойно.

— Маленький. Несколько недель.

— Твой?

— Я не знаю.

Она кивнула. Снова этот ужасный, тихий кивок, как будто каждый мой ответ — очередной гвоздь в крышку.

— А ты хочешь, чтобы был не твой.

— Да.

— Даже не сомневаюсь.

— Мирослава…

— Нет, погоди. — Она выпрямилась. — Я хочу дослушать. Это очень интересно. Просто удивительно. Значит, ты приехал сюда и на полном серьезе рассказываешь беременной жене, что спал с другой женщиной, хотел ее, а теперь она еще и беременна. И при этом все еще говоришь мне о любви.

Я заставил себя выдержать ее взгляд.

— Да.

Она задохнулась от смеха.

— Господи, какой же ты чудовищный. И ведь даже не понимаешь до конца.

— Понимаю.

— Нет! Если бы понимал, ты бы сейчас не стоял здесь и не пытался удержать меня рядом ценой всего этого дерьма. Ты бы отпустил.

Я молчал.

Потому что именно этого я сделать и не мог.

Я бы отдал деньги. Бизнес. Карьеру. Имя. Все. Но не ее.

И это была правда страшнее любой измены.

---