У Дарваза с костоправами были свои счёты. Когда-то давно они лишили его работы, но этого им показалось мало, и они отняли у него семью. В тот день на улицах Ахерона пылали костры. Пламя неслось между зданиями с оглушительной скоростью. Никогда — ни до, ни после, Дарваз не видел, чтобы что-либо горело настолько быстро. Словно этот огонь был особенным, не таким как обычный. Этот огонь был ненасытным.
Философы древности рассуждали: можно ли приручить пламя и отличается ли огонь в домашнем очаге от того, который горит под кремируемым телом?
Разум подсказывал, что нет. Огонь всегда одинаков. Ему нет дела до того, что он сжигает. У него нет разума, нет совести, нет прошлого и будущего.
Дарваз был в числе тех, кто смеялся над попытками наделить осмысленным мотивами что-то неживое. Однако в тот день убедился в обратном.
Перед ним был голодный демон — жуткий, полыхающий, ревущий. Именно тогда Дарвазу пришло понимание, что огонь этот был не стихией, а продолжением злой воли костоправов — такой же беспощадной, как они сами.
Дарваз помнил, как рванул к дверям, но воздух вокруг дома превратился в раскалённое железо. Он звал жену по имени, звал маленькую дочку, но пламя поглощало звуки быстрее, чем они слетали с его губ. Он увидел их в окне второго этажа всего на мгновение. Жена прижимала дочь к груди, и в этом жесте было столько отчаянной, безнадёжной нежности, что у Дарваза перехватило дыхание. А спустя мгновение дом превратился в погребальный костёр.
Теперь Дарваз знал, что, глядя на пламя, всегда будет видеть глаза жены и дочери. Только теперь в них не будет нежности или даже страха. Будет один безотчётный голод, ведь единственное, что умеют мёртвые — это завидовать живым.
Именно поэтому он позволил вовлечь себя в эту авантюру. Глядя на Амбротова, несложно было догадаться, что и у того имелись свои секреты. Было видно, как он сторонится тьмы, как боится густого мрака вокруг. Чьи глаза следили за ним оттуда?
Дарваз содрогнулся от собственных мыслей: на мгновение ему показалось, что в темноте впереди действительно сверкнули чьи-то глаза.
— Куда мы все-таки идём, — не унимался Амбротов, — и где то безопасное место?
Голова отвечала ещё более расплывчато, чем раньше. Выходит, они окончательно сбились с пути. В этих катакомбах можно было блуждать до скончания жизни.
К счастью, шаткие мостики с огромными зубчатыми колёсами, перемалывающими нечистоты и всякий мусор, оказались позади и они ступили на твёрдую поверхность.
Дарваз уже заметил, как удивительным образом старая кладка стен сочетается с технологиями недавнего времени, с бетоном и проводами в стенах. Некоторые коридоры вели в никуда; иные заканчивались провалами, ведущими в другие тоннели, гораздо ниже. На ум приходило сразу несколько образов: гигантский муравейник и особые шахматы, в которых фигуры движутся не по плоскости из клеток, а в пространстве трех измерений. Как здесь вообще можно ориентироваться?
Они спустились по широкой крутой лестнице, соединяющий зал с зубчатыми колёсами с нижним уровнем и попали в другой тоннель, у́же и меньше предыдущего. Чем ниже они спускались, тем более затхлым и спёртым становился в воздух. В нём появились новые ароматы — незнакомые и тревожные, от которых щипало в носу и горчило на языке.
Оказавшись у подножия лестницы, они вошли в облако очень густого тумана, который за отсутствием ветра висел в воздухе практически неподвижно.
Сколько недель и даже месяцев он мог так висеть? Не выпадать на осклизлые плиты пола росой, не улетучиваясь вместе с первыми лучами солнца, ведь солнце сюда никогда не заглядывало…
Дарваз знал, что в коллекторах могут скапливаться опасные газы. Многие из них смертоносны насколько, что убивают за пару минут, другие способны повредить лёгкие так, что агония будет длиться часами. Многие из тех, кто жил на улице, никогда не возвращались из подземелий. Возможно, подумал он, это их кости они видели недавно. От этой мысли пробирал озноб.
Он прижал рукав к лицу, стараясь фильтровать тяжёлый, маслянистый воздух. Фонарь в руке Амбротова дрожал, выхватывая неясные образы из вязкой взвеси тумана, который казался слишком плотным для обычного испарения.
Они миновали очередной поворот. Стены внезапно раздвинулись, являя им величие былой эпохи, погребённое под толщей бетона. Это был «каменный мешок» — колоссальный купол, чьи своды терялись где-то в вышине, за пределами досягаемости слабого света. Прямо перед ними, рассекая пространство зала, тянулась величественная аркада — древний акведук. Его массивные опоры, сложенные из блоков охристого камня, уходили в темноту, словно ноги окаменевшего чудовища.
— Это часть старого города, — прошептал Амбротов, и его голос, многократно отражённый сводами, вернулся к нему надтреснутым эхом. — А я думал, всего этого уже не существует.
За акведуком открылась галерея. Здесь мёртвая тишина подземелий сменилась едва уловимым гулом — не то стоном ветра в вентиляционных шахтах, не то движением огромных масс воды где-то ещё глубже.
Стены галереи были испещрены странными наростами: ржавые трубы переплетались с остатками древней лепнины, а проложенные по стенам кабели ныряли в трещины между камнями, которые помнили эпоху до Разрушения.
Дарваз остановился. Впереди, там, где галерея сужалась, снова возникло это ощущение — липкий, пристальный взгляд в спину. Он резко обернулся, но увидел лишь Амбротова, чьё лицо в неверном свете казалось восковой маской.
— Слышите? — спросил Амбротов, вцепившись в плечо Дарваза. Его пальцы дрожали. — Как будто кто-то дышит.
Дарваз не ответил. Он смотрел не на колонны, а на пол, где в слое влажной слизи тянулась цепочка следов. Они не принадлежали ни дронам, ни людям. Это были борозды, оставленные чем-то тяжёлым и многоногим, что не шло, а волочилось по камням, выбирая самые густые тени.
Дарваз сделал осторожный шаг вперёд, вглубь акведука.
— Идём осторожно, — сказал он шёпотом.
Галерея тянулась бесконечно, поглощая их шаги, а за их спинами, в глубине «каменного мешка», что-то грузно спрыгнуло с арки акведука на мягкую, податливую почву подземелий.
Туман впереди шевельнулся, обретая плотность. Дарваз не успел даже крикнуть, когда из белёсой взвеси на них бросилось что-то длинное, влажно блестящее в свете фонаря.
Это была многоножка, но такая, какую могла породить лишь утроба этого города.
Ростом она едва превышала крупного пса, когда ползла, изгибая панцирное тело, но стоило ей приблизиться, как передняя часть её туловища взметнулась вверх. Она нависла над ними, вытянувшись во весь рост, — живой столб из хитина и шевелящихся конечностей.
— Назад! — рявкнул Дарваз, отталкивая оцепеневшего Амбротова.
Тварь издала сухой, трескучий звук, похожий на скрежет металла о камень. Десятки её ножек-крючьев заскребли по стенам акведука, и она обрушилась сверху, метя жвалами в шею Дарваза. Он едва успел увернуться, чувствуя, как мимо виска пронеслась волна.
Амбротов, охваченный первобытным ужасом, взмахнул фонарём как палицей. Луч света бешено заметался по сводам галереи.
Многоножка завизжала, хотя фонарь даже не коснулся твари.
Затычка мгновенно сообразил, в чем дело.
— Свети на неё! Тварь боится света! — крикнул он.
Многоножка была невероятно быстрой. Теперь она не атаковала в лоб, а перемещалась по кругу, используя стены и даже потолок, перескакивая с камня на бетонные балки. В один миг она оказалась за спиной Амбротова. Её сегментированное тело обвилось вокруг его ноги, и мужчина с криком рухнул на колени.
Дарваз прыгнул, стараясь растянуть голову твари. В последний момент многоножка в очередной раз изогнула сегментированное тело, закручиваясь вокруг голеней Амбротова, и Дарваз промахнулся.
Его нога угодила прямо в сочленение между хитиновыми полосами. На какой-то страшный миг Затычка подумал, что эти платины окажутся крепче металла и очень острыми — настолько, что им не составит труда перерезать не только сухожилия и мясо на его ноге, но также кость, и в результате его стопа навсегда останется в теле твари, а сам он погибнет от потери крови…
Однако хитиновый панцирь оказался куда слабее, чем он предполагал. Очевидно, многоножка не была хищником, а всего лишь падальщиком, поедающим трупы в этом мрачном подземелье. Возможно, она обитала в старом акведуке и лишь защищала себя и свои владения от незваных гостей….
Под подошвами Дарваза что-то с влажным хрустом лопнуло, и из сочленений панциря брызнула густая зловонная слизь. Тварь забилась, её многочисленные лапы в судороге заскребли по бетону, оставляя глубокие борозды.
Амбротов закричал — сегментированное тело, несмотря на рану, продолжало сжиматься вокруг его ноги, подобно живому тросу. Дарваз, не давая себе времени на раздумья, навалился всем весом, вцепившись пальцами в скользкие края хитинового разлома и пытаясь разогнуть беснующееся кольцо. Отчаянный визг многоножки перешёл в ультразвуковой свист, от которого заложило уши, а воздух вокруг наполнился едким, удушливым испарением её крови.
— Фонарь! Бейте фонарём в голову! — прохрипел он, удерживая извивающееся чудовище.
Амбротов, преодолевая боль и тошноту, дважды обрушил тяжёлый корпус фонаря на плоскую, усеянную черными глазами голову твари. Хитин треснул с отчётливым звуком ломающейся сухой древесины. Многоножка в последний раз дёрнулась, обдав их облаком едкого испарения, и обмякла, превратившись в груду мёртвого мяса.
Воцарившаяся в галерее тишина была оглушительной.
Амбротов с трудом поднялся, баюкая обожжённую ногу. На его штанах появились новые прорехи.
Дарваз вытер пот со лба, оставив на коже полосу темной крови. Он посмотрел вглубь тумана, туда, откуда пришла тварь.
— Интересно, сколько там ещё таких.
Они оставили труп многоножки далеко позади. Старый акведук скоро кончился и понемногу лестница за лестницей, переход за переходом, они стали подниматься ближе к поверхности. Жуткий туман тоже остался позади.
Теперь они находились в тёмном полупустом зале, где колонны смыкались в бесконечные ряды.
Дарваз даже удивился: он и представить себе не мог, что под землёй так много свободного места. С другой стороны, что такое цивилизация, как не яблочная кожура, все остальное под которой — дикость и варварство? Похоже, это утверждение так же верно и в буквальном смысле, как и в переносном.
Город сверху был всего лишь тонюсеньким куском сыра на бутерброде из грязного, плесневелого хлеба. А что ещё ниже? Что укрывается под акведуком и его туманом? ещё одни древние улицы, древнее тех лестниц и темных переходов, которыми они шли сейчас? Древнее созданных до Разрушения машин и костей, появившихся в этих тоннелях задолго до торжества Истинной Биомеханики…
Амбротов откинулся на колонну, прикрыл глаза. Его рука с фонарём безвольно висела. Луч фонаря на этот раз светил вниз, в землю, и тени по сторонам подступили к путникам плотнее.
— Надо идти, — сказал Дарваз, — Неизвестно, сколько здесь ещё этих тварей.
Они справились с одной, но насколько философ мог судить о жизни насекомых, те никогда не обитают поодиночке. Где-нибудь рядом обязательно есть гнездо, нора, а то и вовсе целая колония этих существ.
Амбротов никак не отреагировал, даже не подал вида, что услышал Дарваза.
— Слышите меня? — Дарваз сделал шаг вперёд, и звук его собственного голоса показался ему преступно громким в этом склепе.
Амбротов открыл глаза. Его лицо выглядело маской, высеченной из того же серого гранита, что и окружающие колонны. Он слегка шевельнулся, и одежда слабо зашуршала о бетон колонны.
Амбротов поднял фонарь, но не для того, чтобы осветить дорогу, а чтобы обвести лучом ближайшую колонну. На потемневшем камне, под слоями вековой копоти и плесени, проступила тонкая резьба: переплетение шестерёнок и жил, застывших в вечном танце.
— Мы ищем путь наверх, к свету, к нашему «сыру на бутерброде», — Амбротов криво усмехнулся. — Но посмотри на это. Эти залы строили не для того, чтобы по ним ходили.
Дарваз почувствовал, как по спине пробежал холод, не имеющий отношения к сырости подземелий. Он посмотрел на бесконечные ряды колонн, уходящие во мрак. В этом пространстве было нечто неправильное. Слишком симметричное для природной пещеры, слишком масштабное для человеческого каприза.
Вместо ответа Амбротов снял в сплеча рюкзак и, поставив его на пол, извлёк банку с Головой.
— Никто не пойдёт дальше, пока я не получу ответов.
Амбротов говорил тихо, спокойно, однако в его речи проскользнули истерические нотки. Внезапно он перешёл на крик.
— Никто не двинется с места, пока мы не узнаем — зачем, а главное — куда ты нас завёл?!
Он обращался к Голове. Та, в свою очередь, хранила молчание.
Дарваз хотел сказать, что изначально у них был другой маршрут, а сменить направление их заставили дроны и полчища крыс, однако словно почувствовав, что его спутник хочет встать на защиту Головы, Амбротов поднял руку в предупреждающем жесте.
— Сейчас. Ты. Мне. Все. Расскажешь..
Голова, по-прежнему плавающая в желтоватой жидкости, хранила молчание.
С потолка, словно в такт бешеному пульсу Амбротова, посыпалась серая пудра. Сначала это была лишь лёгкая взвесь — крошево сухого бетона и чешуйки застарелого лишая. Ни Амбротов, ослеплённый гневом, ни Дарваз, не обратили на это внимания.
Он взял банку в руки.
— Иначе, клянусь, я…
Сверху посыпался песок. Струйки мусора забарабанили по плечам Амбротова, но он лишь яростно отмахнулся, не сводя глаз с Головы.
Затем тишину подземелья вспорол сухой, костяной треск. Мелкая пыль в мгновение ока превратилась в плотный поток гнилого щебня и обломков известняка. Тяжёлый кусок плиты, покрытый скользким слоем мха, рухнул в шаге от Дарваза, подняв облако пыли. Над ними, в темноте сводов, что-то утробно ухнуло.
— Назад! — крикнул Дарваз, видя, как потолок над Головой начинает проседать, обнажая переплетения ржавой арматуры, похожие на оголённые нервы исполинского зверя.
— Бежим! — Дарваз рванулся вперёд, хватая напарника за загривок и буквально выдёргивая его из-под града падающих обломков.
В следующую секунду потолок рухнул.
У Дарваза не было времени рассуждать, что именно стало причиной разрушения: крик напарника, отразившись от стен вибрацией или другая причина. Они неслись по тёмному коридору так, будто их преследовала толпа призраков, а позади с пушечным воем рушились многотонные блоки. Справа из лопнувшей трубы ударила струя едкого пара, едва не сорвав кожу с лица Дарваза. Слева стена выгнулась пузырём и лопнула, выплёскивая каскад мусора и застоявшейся воды. Под ногами пол вибрировал так, будто под бетоном ворочалось что-то живое и очень злое.
Амбротов споткнулся. Глыба размером с чемодан рухнула рядом, сняв с руки кусок кожи вместе с мясом. Он взвыл, но инерция бега и животный ужас погнали его дальше.
Сзади нарастал гул — тяжёлый, рокочущий звук. Коллектор пожирал сам себя, складываясь, как карточный домик.
Впереди забрезжил грязно-жёлтый свет.
— Прыгай! — гаркнул Дарваз, толкая Амбротова в узкий зев люка в тот самый миг, когда потолок над ними окончательно сдался.
Последнее, что они услышали, прежде чем рухнуть в смрадную темноту, был срежет металла и грохот обвалившейся кладки.
— Всё. Мой лимит исчерпан, — Дарваз рухнул на землю — Я не сделаю и шага, пока не получу ответов.
— Каких ответов вы ждёте? — в голосе учёного, надтреснутом от усталости, слышалось дребезжание.
— Правды. Почему капторы преследуют нас?
— О-о, — Амбротов театрально вскинул брови. — Чья бы корова мычала. Правды захотели. Напомнить, при каких «высоких» обстоятельствах состоялось наше знакомство?
— Это другое, — отрезал собеседник.
— Неужели?
Тишина навалилась на них, тяжёлая и липкая. Даже Голова, обычно фонтанирующая словами, притихла в своей банке — обитатель стеклянной тюрьмы словно затаился, предчувствуя грозу.
Амбротов долго молчал, вглядываясь в пустоту, словно пытался прочесть ответ на кирпичной кладке ближайшей стены. Они оказались в темном помещение с округлым потолком — видимо, это была часть сравнительно новых коммуникаций под городом. Похоже на дождевой коллектор, подумал Дарваз и тут же одёрнул себя: не сказать, чтобы он посещал подобные места раньше, а соответственно, не мог и знать, как выглядят коллекторы — старые или новые. Единственное, что он мог сказать наверняка, это тот, что каким-то образом они оказались в более новой части подземелий. И — о чудо! — здесь можно было разглядеть потолок. Сможет, и до поверхности недалеко? В этот момент философ дал себе торжественное обещание больше ни за что и ни при каких обстоятельствах не спускаться под землю — пусть это будет даже элементарный подземный переход или тоннель под скалой, через который проложена дорога. Хватит с него темноты и сырости! Хватит падающих на головы камней и сороконожек, которые так и готовы ухватить из темноты…
— Ну ладно, — сказал Амбротов, — Какие ответы вам нужны?
— Во-первых, что это за вещь, вокруг которой весь сыр-бор?
— Нуу… Это довольно сложно…
— Напомнить, что у меня имеется докторская степень?
— По философии! Не по биомеханике!
— Как-нибудь разберусь.
— Ну ладно. Что ж… Сами напросились. Хотя я на вашем месте предпочёл бы знать поменьше.
— Это почему же?
— Опыт подсказывает.
— Что ещё вам подсказывает опыт? — возмутился Дарваз, — Вы скажете наконец, что нужно от вас капторам?
Амбротов медлил несколько минут, будто собирался с мыслями, а может быть, подыскивал нужные слова.
— В общем, это аналект, — произнёс ученый наконец.
— Аналект… Аналект… Что-то вертится на языке. Постойте-ка, это ведь сборник цитат, верно?
— Цитат, изречений, афоризмов — чего угодно.
— И какое отношение всё это имеет к биомеханике?
— Самое непосредственное. Это биологический слепок. Знаете, как делают посмертные маски из гипса? Ну вот, аналект — это то же самое, только для души. Или того, что мы привыкли ею называть. Сам чип выглядит как обычный носитель из органического полимера. По сути — слоёный пирог из белковых цепей и нейронных интерфейсов. Пока человек жив, эта штука сидит у него в основании черепа и «слушает».
— Что слушает?
— Ну явно не прогулки по парку и не рецепт любимого пирога. Она учится быть тобой. Копирует то, как твои нейроны вспыхивают, когда ты злишься или…
— Влюбляешься?
— Да. И это тоже.
— И в момент смерти…
— В момент смерти происходит «финализация». Мозг выдаёт прощальный электрический залп, а аналект впитывает его, как губка. Весь твой опыт, все твои воспоминания, привычки — буквально все — кристаллизуются в этой чешуйке.
— То есть на подобный чип можно записать чью-то личность? Целиком?
— Вероятно.
— Насколько вероятно?
Амбротов пожал плечами.
— Возможно, слепок личности будет настолько же точен, как и гипсовый слепок с лица. Возможно, гораздо подробнее, в разы точнее…
— То есть вы не знаете?
— Никто не знает, — Амбротов глубоко вдохнул холодный воздух, затем выдохнул и вокруг его рта появилось облачко пара. Странно, отметил Дарваз, он и не заметил, как вокруг холодно.
— На этом… чипе — чья-то личность? Целиком?
— Целиком, частичною. Это вопрос перспективы.
— И что это значит?
— То, что любая стоящая технология обязательно разовьётся со временем.
— Хорошо. И чьё же… Кто же… На этом чипе? Чей аналект?
— Мы не знаем. Может… там и нет ничего.
— Видимо все-таки есть, раз за этим «нечто» охотятся каптиоры.
Амбротов пожал плечами.
— Что-то вы не договариваете.
— А вы? Вы сами? Теперь ваша очередь.
Дарваз удивлённо посмотрел на учёного.
— Очередь? — спросил он так, будто только что впервые услышал это слово и хотел выяснить его значение.
— Именно, — кивнул Амбротов, — Ваша очередь быть откровенным.
Все это напоминало словесный поединок. Но если раньше в наступление шёл Дарваз, а Амбротов защищался, то теперь они поменялись местами. В роли атакующего оказался учёный, который насколько вжился в образ, что даже подступил к философу вплотную, намеренно игнорируя любые личные границы.
В ответ философ только отмахнулся. Он начал поворачиваться к Амбротову спиной, чтобы продолжить путь, однако учёный грубо сгрёб его обеими руками за одежду и развернул лицом к себе.
— Отвечайте, почему костоправы пытались вас убить? Начинённый взрывчаткой ангел — муляж ангела — это ведь их рук дело? Слишком правдоподобный, чтобы быть поделкой тех, кто собирает мусор в окрестностях Рынка Шёпотов.
— Что вам с того? Это не ваше дело.
— Теперь — моё! — Амбротов рубанул воздух ладонью, давая понять, что любые споры окончены, — Все, что касается любых странностей, произошедших за последний день — а может и раньше! — моё дело! А теперь — выкладывайте: что связывает вас с биомеханиками?
Однако Амбротов так и не услышал ответа. Бродяга сделал вид, что прислушивается к чему-то, затем резко наклонился, схватил рюкзак, расстегнул его и буквально сунул внутрь голову. Не заглянул, не «посмотрел внутрь», а самым натуральным образом сунул туда свою нестриженую и нечёсаную голову.
В этот момент учёный подумал, что возможно, его первое мнение о этом человеке, который жил в бочке и проповедовал, взобравшись на неё верхом, было верным. Просто за последние несколько часов отчаянной беготни у Затычки, как его презрительно называли, не было возможности подремонтировать свои склонности во всей красе.
Было странным уже само то, что Дарваз буквально натянул на голову рюкзак (в котором, кстати, все ещё лежала банка с Головой), однако теперь бродяга заговорил. Голос его звучал глухо, слов было не разобрать. На мгновение Амбротову показалось, что Дарваз общается с Головой.
Однако очень скоро бродяга вытащил голову из рюкзака, лицо его было бледным.
— Кажется, — сказал он дрожащим от волнения голосом, — Наш друг в банке… Кажется, он мёртв…