Энлиль отступил. Давлина осталась стоять, хотя Бах и ожидал, что чудовище, «нечто», как он уже успел окрестить двойника своей возлюбленной, станет преследовать его.

Этого не случилось, поскольку капторы, видимо, решили избрать другую тактику. Бах отвернулся, не в силах смотреть на это порождение биомеханики. Его собственная копия все ещё стояла рядом — прекрасная пара для копии Давлины, однако девушка смотрела только на него.

Бах отвернулся, не в силах совладать с собой. В памяти всплыл образ тела Давлины, распадающегося на куски. Он думал, что будет ощущать страх, гнев, скорбь — все, что угодно, связанное с чувством утраты, однако в тот момент ощутил лишь отвращение.

— Посмотри на меня, Энлиль, — мягко попросила она.

Образ распадающегося на части тела никак не хотел оставлять его. Боже, он видел, как из разрубленного пополам торса выпали внутренности…

Превозмогая тяжесть в шее, он повернул голову. Она стояла у двери — тонкая, бледная. В стерильном свете допросной её кожа казалась слишком идеальной. Ни одной поры, ни одной мелкой морщинки у глаз.

Энлиль проглотил ком в горле.

— Не слишком удачная попытка.

— Что именно тебе не нравится? Скажи мне, я могу измениться. Я быстро учусь.

Гомункул напротив него вдруг обмяк.

Его лицо, только что изображавшее дежурную улыбку, потекло, теряя рельеф.

— Прекрати! Прошу тебя, хватит.

В мгновение ока лицо Давлины стало прежним, даже натянутая улыбка вернулась на место.

— Видишь, мы способны на многое. Спорим, ты и не подозревал о подобном?

— Спроси у той, чью внешность ты украл. Но ведь ты не можешь сделать этого? Верно?

Бах сцепил руки на груди и окинул оценивающим взглядом обоих гомункулов.

— Внешне похожи, но внутри всё такие же. Пластилиновые люди. Говорите, двигаетесь, но ведёте себя как механизмы, которыми кто-то управляет. Но ведь там, в рубке управления никого нет, правильно? Даже вашего собственного мозга.

Гомункул, изображавший самого Энлиля Баха, хмыкнул.

Энлиль даже вздрогнул: настолько эта реакция получилась похожей на его собственную. Все-таки они очень хорошо умеют притворяться, эти существа.

— Разве? — прошелестела Давлина где-то рядом, а затем уже за спиной Баха.

При этом она не шагнула, не прыгнула, вообще не двинулась. Всё заняло меньше мгновения: гомункул, изображавший девушку, в буквальном смысле оплыл до самого пола, как оплывает восковая свеча…

И в ту же секунду вырос позади Баха.

Сильные руки обхватили его за предплечья, выворачивая локти в стальном захвате.

Бах попытался вывернуться, но понял, что бессилен что-либо сделать. Руки, обхватившие его сзади, были чужими, хотя и знакомыми, а ещё он не помнил, чтобы за Давлиной при жизни водилась такая сила.

На лице гомункула-Баха, стоявшего перед ним, всплыла гаденькая ухмылочка. В голове у Баха пронеслась абсурдная мысль: и это моё лицо? Я тоже могу так отвратительно ухмыляться? Или этот лже-Я задействует какие-то особые, недоступные мне мышцы? А может, у него и вовсе нет никаких мышц?

— Когда-то, — начал лже-Бах, — У кураторов в ходу был один способ, с помощью которого они могли узнать, все, что захотят.

Бах напрягся, чувствуя, что ничем хорошим это ему не грозит, и почти сразу же захват сзади стал крепче.

Давлина потащила его к столу. Всё это Бах мог совершенно свободно лицезреть в зеркало, которое, как и в предыдущей комнате, занимало здесь целую стену. Интересно, кто ещё наблюдал за ним из-за стекла? Может, каптор, пожелавший остаться снаружи?

— Процедура простая, — лже-Бах приблизился, протянул руку, едва ли не касаясь лица Энлиля, и внезапно из кончика его пальца показалось лезвие скальпеля, — хотя и немного болезненная.

И он подмигнул, в точности, как это любил делать сам Бах.

А затем хватка Давлины стала крепче, и боль распорола все его тело.

* * *

Кровь.

Им нужна была его кровь.

Возможно, они могли бы обойтись и несколькими каплями, однако желание причинить ему боль перевесило здравый смысл.

А может быть, им действительно требовалось вся его кровь?

Энлиль Бах помнил только то, что несколько раз терял сознание. Очнувшись, он видел аппарат для переливания и банку с густой жидкостью. В ярком свете ламп она казалась почти черной.

Возможно, для него было бы лучше не сопротивляться, а дать этой тьме поглотить себя. Окончание жизни будет означать окончание страданий. Ведь он достаточно страдал…

Энлиль сделал над собой усилие, чтобы выплыть из тьмы. Кажется, Давлина больше не держала его, поскольку в этом не было необходимости. Кровь из тонкой трубочки продолжала капать в банку. Банка была почти полной.

Энлиль моргнул, покрутил головой, как будто ожидал увидеть вокруг целую толпу наблюдателей, но увидел лишь лже-Давлину и самого себя… вернее свою копию.

Поначалу он не понял, что происходит. Они стояли настолько близко друг к другу, что сливались воедино. Туман перед глазами мешал рассмотреть детали, но Энлиль был уверен: они действительно слились.

Их тела перетекали друг в друга.

Лже‑Бах и лже‑Давлина слились воедино, словно были вылеплены из полужидкого теста.

Соединялись не только открытые участки — нос к носу, губы к губам, лоб ко лбу, — но и те части, что были якобы одеждой, а на самом деле — материалом, «пластилином», из которого были вылеплены копии…

Сросшиеся плечи, локти, колени… Цвета одеяний плавно перетекали друг в друга.

Энлиль уже понял: эта одежда — всего лишь имитация. Она состояла из того же пластилинового вещества, что и «плоть» двойников. Гомункулы застыли без движения, напоминая жуткие скульптуры.

Только сейчас он заметил, что банка с его кровью исчезла. Как и весь аппарат для переливания — просто испарился в один миг. Очевидно, момент «моргания», когда он хотел унестись во тьму, продлился чуть дольше, чем он предполагал. Но если так — сколько же времени он провёл в этом странном месте?

Глаза гомункулов были закрыты. Да они и не смогли бы ничего увидеть: фигуры стояли так близко, что ресницы касались друг друга. Носы уже слились воедино, как и вся правая сторона лица.

Глядя на это, Энлиль невольно поморщился. Его собственное лицо, растянутое и обвисшее, будто его многократно растягивали и сжимали, казалось ему отвратительным. Но куда страшнее выглядела Давлина. При жизни она была красивой женщиной, а теперь её черты превратились в искажённую пародию на прежнюю красоту.

Встать получилось с огромным трудом. Голова кружилась, ноги подкашивались, отказываясь слушаться. Кое‑как опершись на стол, он с усилием поднялся. Гомункулы по‑прежнему не шевелились и не подавали ни малейших признаков того, что замечают присутствие Баха.

От них доносился тихий булькающий звук — словно в желудке бурлила переваривающаяся пища… Так, будто эти двое действительно пожирали друг друга, медленно и неотвратимо.

Бах бросил взгляд в зеркало. Его собственное лицо было белым как мел, под глазами обозначились тёмные круги.

Как можно постареть буквально за день?

Однако куда больше его занимал другой вопрос: кто наблюдает из-за другой стороны зеркала? Старшина капторов? Или может быть, сами костоправы?

В любом случае, он не собирался оставаться здесь и дожидаться, пока парочка гомункулов придёт в себя.

Он осторожно миновал соединившуюся парочку. Когда он проходил мимо, кто-то из парочки шумно испустил газы.

Бах поморщился. Он по-прежнему старался не шуметь. Осторожно миновав гомункулов, он направился к двери.

В тот момент, когда он уже тянулся к ручке, у него из-за спины раздался сосущий звук, с которым обычно остатки жидкости высасывают из стакана, и лже-Бах одним махом втянул в свой растянутый рот половину лица лже-Давлины.

Настоящий Бах открыл дверь.

* * *

Покинув допросную, Бах оказался в белоснежно-белом коридоре. Да, он уже видел подобное, и понимал, по какой причине их сделали именно такими. А причина была проста — костоправы и их помощники и так прекрасно ориентировались в лабиринте Курсора. Для всех остальных он должен был оставаться загадкой. Лишённые индивидуальности коридоры, светлые комнаты без мебели, высокие потолки. Неизвестно, был ли Курсор задуман таким своими создателями-кураторами сотни лет назад, но он выглядел совсем не так, как некогда воображал Бах.

Дверь соседнего помещения, отделённого от допросной зеркалом, была приоткрыта. Заглянув внутрь, Бах наткнулся на точную копию предыдущей комнаты — стол и два стула находились на тех же местах. Разница была в том, что одна из стен здесь была не зеркальной, а полностью прозрачной.

Бах бросил беглый взгляд на сцепившихся гомункулов. За те несколько мгновений, которые прошли после того, как он покинул допросную, процесс слияния заметно ускорился. Лже-Бах поглотил половину головы Давлины, которая вытянулась словно кабачок. Нижняя часть тела обоих гомункулов также срослась, превратившись в нечто, напоминающее тело четвероногого животного.

Подавив приступ тошноты, Бах отвернулся и направился дальше по коридору. Здесь его настигло головокружение, которое, к счастью, длилось недолго — просто небольшой приступ слабости. И все же он потратил несколько драгоценных минут, чтобы отдышаться.

Насколько большой была та банка? Сколько крови у него взяли? И главное — зачем?

Гомункул что-то говорил о кураторах, но Бах не мог вспомнить, что именно. Кажется, о каком-то «старом способе». Но что это за способ и что собирался сделать, Энлиль не помнил. Помнил лишь то, как постепенно наполнялась банка. Черная жидкость — его кровь.

Внимание Баха внезапно привлёк раздавшийся позади скрип. Он обернулся и обомлел.

Два сросшихся человекоподобных гомункула выбирались из допросной, и зрелище это было настолько омерзительным, что Бах на мгновение забыл, как дышать.

Существо передвигалось на четырёх ногах — неестественно вывернутых, с коленями, смотрящими в разные стороны, словно у паука. Ноги эти были сложены из того же пластилинового вещества, что и тела двойников, и оставляли на белоснежном полу влажные, липкие следы.

На спине чудовища росли руки. Шесть, а может, восемь — Бах сбился со счета. Они были беспорядочно разбросаны по позвоночнику, некоторые сжимались в кулаки, другие растопыривали пальцы в разные стороны, словно искали опору. Руки судорожно подёргивались, мелко дрожали, время от времени хватаясь за воздух. Между лопаток торчала чья-то кисть, неестественно вывернутая в запястье, с пальцами, сложенными в молитвенном жесте — в этом жесте было что-то настолько кощунственное, что Баха едва не вырвало.

Головы существа свешивались по краям туловища как чудовищное вымя — безобразные, асимметричные, кое-как прилепленные друг к другу. Бах насчитал три головы, но не был уверен: возможно, четвертая пряталась в складках плоти, сросшаяся с боком или вдавленная внутрь грудной клетки.

Лицо, которое когда-то было его собственным, теперь превратилось в расплющенную маску с одним заплывшим глазом и растянутым до самого уха ртом. Голова Давлины смотрела в противоположную сторону, её черты застыли в вечном крике. Третья голова, крошечная и недоразвитая, росла прямо из подмышки, её веки были наглухо запаяны, а рот беззвучно открывался и закрывался, словно у выброшенной на берег рыбы.

Существо двигалось медленно, но неуклонно. Каждый шаг давался ему с трудом: ноги подкашивались, руки на спине судорожно хватали воздух, несколько раз оно едва не заваливалось на бок, но каждый раз удерживало равновесие. Из глубины его тела доносилось влажное, чавкающее бульканье — тот самый звук перевариваемой пищи, который Бах слышал минуту назад. Но теперь он стал громче, настойчивее. Из сросшихся грудных клеток вырывался низкий, гортанный стон, похожий на вой и одновременно на детский плач.

Бах попятился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Голова снова закружилась, перед глазами поплыли белые пятна. Он схватился за стену, чтобы не упасть, и в этот момент существо повернуло к нему свои лица.

Глаза его собственной копии открылись. В них не было ни боли, ни осознания — только слепая, животная жажда. Рот дёрнулся, сложившись в подобие улыбки, и из горла вырвался хриплый не то крик, не то стон.

Бах оттолкнулся от стены и побежал.

Он влетел в первую попавшуюся дверь, захлопнул её за собой и прижался спиной к холодной поверхности. Комната. Белая. Пустая. Но самое главное: здесь не было другой двери.

Он ошибся. Дверь была. Но не напротив, а сбоку, почти незаметная, сливающаяся со стеной. Он метнулся к ней, толкнул и вывалился в новый коридор, почти такой же, как предыдущий, но с одним отличием: здесь вдоль стен стояли стулья. Десятки стульев. Они тянулись в обе стороны ровными рядами. Все одинаковые, белые, из того же костистого материала.

Бах остановился, пытаясь отдышаться. Прислушался. Где-то далеко, за стеной или за несколькими стенами, раздавался тот самый звук — чавкающий, перекатывающийся. Существо не отставало.

Бах рванул между рядами стульев, сбивая их в стороны, и они с грохотом разлетались по белому полу. Он буквально врезался в дверь всем телом не столько открывая её собой, сколько просто вырывая из стены.

Это произошло за секунду до того, как за его спиной раздался влажный, тяжёлый удар — существо настигло его, но дверь захлопнулась, приняв удар на себя. Бах замер, прижавшись спиной к стене, и стараясь перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём, перед глазами снова поплыли белые пятна.

Он стоял в новой комнате. Тоже белой, но не пустой. Здесь было зеркало. Огромное, во всю стену, и оно смотрело на него пустым серебристым блеском.

Из этого зеркала на него смотрело его собственное отражение: белое, измождённое лицо, чёрные провалы под глазами, дрожащие руки.

Дверь за его спиной содрогнулась.

Не от удара, а от того, что в неё что-то упёрлось с той стороны. Что-то тяжёлое, огромное, что продавливало дверь внутрь, заставляя белую поверхность выгибаться дугой. Петли жалобно скрипнули.

Бах отступил на шаг, вжимаясь в холодное стекло зеркала, и в этот момент дверь не выдержала. Она вылетела из проёма с оглушительным треском, и в комнату хлынуло существо.

Только сейчас Бах понял, насколько огромным оно стало.

В тесном пространстве коридоров невозможно было соотнести размеры. Здесь, в относительно просторной комнате, монстр развернулся во всей своей чудовищной полноте.

Это была гора мяса. Руки хватали воздух, царапали края проёма, оставляя на них глубокие борозды. Головы тянулись вперёд, и Бах видел свои собственные черты, искажённые бессильной яростью, видел рот, который открывался и закрывался, выплёвывая сгустки тёмной слюны. Спутанные в колтуны волосы свисали в проём, и среди них мелькали уши, глаза, носы — части тел, которые не должны были быть там, где они оказались.

Существо не могло пройти в дверной проём — оно продавило его, втиснулось с хрустом выворачивая и так изогнутые суставы, и теперь, оказавшись внутри, занимало едва ли не половину комнаты. Четыре ноги, сросшиеся у основания в единый массив, расползлись по полу, перекрывая выход. Спина, покрытая десятками рук, вздымалась и опадала, и пальцы этих рук непрерывно шевелились, скребли воздух, царапали стены. Между лопаток, в самой гуще конечностей, торчала чья-то голова — маленькая, недоразвитая, с запаянными веками, и она беззвучно открывала и закрывала рот, словно молила о чём-то.

Головы-вымя качались снизу, свешиваясь по краям туловища, и теперь Бах мог разглядеть их все. Их стало четыре. Или пять. Они срастались друг с другом, перетекали одна в другую, и невозможно было понять, где заканчивается лицо лже-Баха и начинается искажённая маска лже-Давлины. Их волосы спутались в единый колтун, свисающий до самого пола, и среди этих спутанных прядей виднелись уши — не два и не четыре, а десятки, маленькие и большие, расположенные там, где ушам быть не положено.

Всей своей массой оно развернулось медленно, тяжело, и пол под ним заскрипел, не выдерживая чудовищного веса. Руки на спине взметнулись, хватаясь за воздух, пальцы щёлкали, словно пытались схватить Баха даже на расстоянии. Из глубины грудной клетки вырвался низкий, протяжный стон — не голос, не вой, а скорее вибрация, которая сотрясала комнату, заставляя зеркало мелко дребезжать.

— ООООООхххх, — выдохнуло существо, и все его рты, сколько их ни было, открылись одновременно.

Бах метнулся в сторону, скользнув вдоль зеркала, и чуть не упал, поскользнувшись на чём-то влажном. Одна из рук монстра, та, что росла из спины почти у самого плеча, резко выбросилась вперёд и вцепилась в его рукав. Ткань затрещала, и Бах, дёрнувшись изо всех сил, услышал, как она рвётся. Он выскользнул из куртки, оставив её в ладони чудовища, и откатился к углу комнаты.

Существо медленно поднесло куртку к одной из голов. Лицо лже-Баха, расплющенное, асимметричное, с заплывшим глазом, втянуло воздух, принюхиваясь. Потом разжало пальцы, и куртка упала на пол, впитывая влагу с липкого тела монстра.

Существо двинулось к нему.

Оно переваливалось с бока на бок, и пол под ним вздрагивал от каждого шага. Руки на спине тянулись к Баху, пальцы щёлкали в нескольких сантиметрах от его лица. Головы-вымя качались, и из открытых ртов капала тёмная тягучая слюна.

Бах прижался спиной к углу, чувствуя, как холод стены пробирается сквозь ткань одежды. У него не было сил бежать дальше. Не было сил даже стоять.

Он закрыл глаза.

И в этот момент зеркало позади него треснуло.

Тончайшая сеть трещин разбежалась от края до края, превратив его отражение в калейдоскоп осколков, в каждом из которых застыла искажённая часть его лица.

И только сейчас Бах понял, что произошло.

Существо, втискиваясь в дверной проём, продавило не только дверь. Его чудовищная масса, его невозможные объёмы, протискиваясь сквозь узкое пространство, сдвинули стены. Совсем чуть-чуть, на толщину волоса. Но этого оказалось достаточно, чтобы лопнуло напряжение в стекле — хрупкая конструкция, встроенная в несущую стену, не выдержала даже такого ничтожного смещения.

Зеркало заскрипело. Трещины множились, разбегались во все стороны, и теперь сквозь них Бах видел не своё отражение, а то, что находилось за стеклом. Тёмное пространство. Может быть, ещё одна комната. Может быть, проход. А может быть, просто пустота, в которую можно упасть и исчезнуть.

Почуяв неладное, чудовищный гомункул рванулся вперёд. Руки на его спине взметнулись, пальцы царапали воздух, и одна из голов — та, что когда-то была Давлиной, — раскрыла рот в беззвучном крике. Оно чувствовало, что добыча ускользает. Оно не могло этого допустить.

Зеркало рассыпалось.

Не взорвалось — просто рассыпалось, как песочный замок, в который ударила волна. Сотни, тысячи осколков посыпались вниз, и за ними открылась темнота. Бах прыгнул в неё, и оказался по ту сторону стены.

Существо взревело.

Это был не тот тихий, булькающий звук, который Бах слышал раньше. Это был настоящий рёв — низкий, вибрирующий.

Темнота за зеркалом была не бесконечной. Бах преодолевал один коридор за другим, пока залитые белым светом коридоры внезапно не кончились, и он оказался вдруг у подножия лестницы. Она уходила куда-то вверх. Вниз спуска не было.

Он начал подниматься. Позади него существо хрипело и стонало, перебирая по гладкому полу своими многочисленными ногами. Баху повезло, и он преодолел зеркальную стену практически невредимым, однако гомункул, часть тела которого волочилась по полу, ощутимо порезался осколками стекла, и теперь по полу за ним тянулись кровавые следы.

Бах бежал вверх по лестнице.

Сомнений больше быть не могло. Он находился в Курсоре. Это здание — огромное, древнее, построенное сотни лет назад теми, кого называли кураторами.

Когда лестница наконец расширилась, превратившись в широкий каменный коридор с высоким сводчатым потолком, Бах едва не упал от неожиданности. Он выпрямился, расправил плечи, чувствуя, как затёкшие мышцы протестующе ноют. Впереди маячила дверь. Он толкнул её, и дверь со скрежетом отворилась. Бах буквально влетел в открывшийся за ней зал.

Зал был огромным. Не просто большим — грандиозным. Его сводчатый потолок терялся в вышине, и даже свет, льющийся неизвестно откуда, не мог разогнать сумрак под самыми стенами. Но не размеры поразили Баха. Поразило то, что заполняло этот зал.

Бесконечные ряды стеллажей уходили вдаль насколько хватало глаз. Они были сделаны из тёмного дерева, почерневшего от времени, и поднимались к потолку на десяток, а то и больше человеческих ростов. Каждый стеллаж был заполнен маленькими ёмкостями.

Банки. Маленькие, из тёмного стекла или, может быть, из чего-то ещё, запечатанные воском и перевязанные тонкими металлическими лентами. На каждой — пожелтевшая от времени этикетка с именем, датой и ещё чем-то, написанным мелким, едва различимым почерком.

Это были воспоминания. Эссенция памяти, запечатанная в каждой из этих банок. В каждой — отдельный человек. Его жизнь, его мысли, его страхи и надежды — всё, что он когда-либо знал и помнил, сжатое до размеров этой маленькой ёмкости.

Бесконечные ряды. Тысячи, десятки тысяч. Может быть, сотни тысяч банок.

На мгновение забыв о преследующем его кошмаре, Бах медленно пошёл вдоль стеллажей, и ряды банок тянулись за ним бесконечной чередой. Он видел имена. Большинство были ему неизвестны. Люди, жившие столетия назад, чьи жизни были украдены …

Кровь.

Всё сводилось к крови.

Бах вспомнил, как у него самого выкачивали кровь, как она наполняла банку — тёмная, густая, почти чёрная. Они взяли достаточно, чтобы создать его собственную банку. Его эссенцию. Его память.

Дверной проём за его спиной взорвался.

Существо стало ещё больше.

За время, пока Бах поднимался по лестнице, пока шёл между стеллажами, выискивая место, куда бы спрятаться, монстр рос. Теперь он занимал весь проём и продолжал проламываться внутрь. Четыре ноги, сросшиеся в единый массив, скользили по каменному полу, оставляя глубокие борозды. Руки на спине — их было уже не счесть — метались в разные стороны, хватаясь за воздух, за стены, за стеллажи. Головы качались, и из открытых ртов вырывался всё тот же низкий, утробный стон, от которого вибрировало стекло.

Энлиль нырял между стеллажами, лавируя в узких проходах, и слышал, как за спиной рушится мир. Существо продиралось сквозь ряды, и стеллажи падали, как карточные домики. Дерево трещало, ломалось, и тысячи банок срывались с полок, разбиваясь о каменный пол с хрустальным, почти музыкальным звоном.

Бах обернулся на бегу и увидел, как монстр топчет содержимое библиотеки.

Тёмная жидкость растекалась по полу, смешиваясь с осколками стекла. Всё, что кураторы собирали столетиями, всё, что хранили в этом святилище памяти, гибло под ногами чудовища.

Стеллаж справа от Баха рухнул, не выдержав удара, и он едва успел отскочить, прикрыв голову руками. Банки посыпались на него градом, и одна из них, не разбившись, отскочила от плеча и покатилась по полу, сверкая тёмным стеклом.

Огромная рука с пальцами, сросшимися в подобие клешни, обрушилась на стеллаж, разнося дерево в щепки.

Бах бежал дальше, петляя между рядами. Стеллажи падали, банки разбивались, и тёмная жидкость заливала пол, становясь липкой, скользкой, пропитанной чужими жизнями. Бах чувствовал запах — странный, сладковатый, металлический.

Он выскочил в широкий проход между двумя огромными стеллажами, которые уходили вверх на десятки метров, и понял, что зашёл в тупик. Дальше была только стена. Гладкая, каменная, без дверей, без окон.

Бах развернулся, прижавшись спиной к холодному камню, и посмотрел на приближающееся чудовище.

Существо заполняло собой весь проход. Оно было повсюду. Его руки тянулись к Баху, царапали воздух, скребли по стеллажам. Головы безвольно болтались, а украденные лица — его лицо, лицо Давлины, лица тех, кого он не знал, — смотрели на него с разных сторон, и в каждом взгляде было одно и то же: бездонная и бессмысленная чернота.

Бах сжал кулаки. Крови в его жилах осталось так мало, что он чувствовал, как пустота внутри него разрастается. Но он всё ещё стоял. Он всё ещё дышал. Он всё ещё был собой.

Существо рванулось вперёд, и в этот момент последний стеллаж не выдержал. Он рухнул, обрушиваясь на монстра всей своей массой, всеми тысячами банок, всей памятью, которую хранил веками. Стекло разлетелось фонтаном осколков, тёмная жидкость хлынула потоком, и существо, на мгновение погребённое под этим весом, замерло.

Бах не стал ждать. Он метнулся в сторону, скользя по мокрому полу, перепрыгивая через обломки, и побежал к дальнему концу зала, где маячил едва заметный проход. Перед ним была еще одна дверь. Энлиль добрался до неё, толкнул, протиснулся внутрь и, уже оказавшись в темноте нового коридора, услышал, как за спиной существо с рёвом выбирается из-под обломков. И в этом рёве ему почудилось что-то новое. Не просто ярость. Не просто голод. Боль.

Словно вместе с разбитыми банками оно потеряло что-то важное. Что-то, что принадлежало ему самому.

Бах побежал дальше, в темноту, не оглядываясь.

* * *

Темнота нового коридора пахла иначе — не стерильной допросной и не гнилостным пластилином гомункулов. Воздух здесь был влажным, густым, наэлектризованным, словно перед грозой, и дышать им становилось всё тяжелее.

Коридор резко оборвался. Бах едва успел затормозить, чтобы не рухнуть вниз. Он стоял на узком мостике-карнизе, опоясывающем колоссальное круглое помещение. Пространство было столь огромным, что противоположная стена едва угадывалась в полумраке. Но внимание Энлиля мгновенно приковало то, что находилось в самом центре.

Там, вырубленный прямо в полу Курсора, покоился исполинский бассейн. Архитектура его была строгой, циклопической, лишённой каких-либо украшений — лишь мёртвый серый камень, сдерживающий бушующую внутри стихию. И стихия эта жила. Бассейн до самых краёв был наполнен густой, мерцающей жидкостью. Она не была прозрачной; в её глубинах, лениво перекатываясь, вспыхивали фосфоресцирующие синие и фиолетовые протуберанцы, свивались в спирали туманности, похожие на далёкие галактики, запертые под землёй.

Бах медленно пошёл по карнизу, спускаясь по пологим ступеням к самому подножию резервуара. Ноги то и дело скользили, издавая странный, сухой хруст. Опустив взгляд, он вздрогнул. Всё пространство вокруг бассейна — на метры в обе стороны — было завалено осколками. Стеклянное крошево покрывало пол сплошным ковром. Это были останки тысяч, сотен тысяч таких же склянок, какие он только что видел в библиотеке памяти. Всё говорило о том, что эти ёмкости опустошали намеренно, методично разбивая о край каменной чаши.

Бах замер у самой кромки мерцающего океана. От жидкости исходил едва уловимый гул — шёпот, состоящий из сотен голосов. Они плакали, смеялись, кричали в предсмертной агонии, шептали слова любви на языках, которые вышли из употребления задолго до постройки Курсора.

Взгляд Энлиля упал на кружащийся у поверхности вихрь неоново-синего цвета. Вспышка — и в глубине жижи на мгновение проступило лицо старика, сменившееся плачущим ребёнком, а затем — бескрайним полем, усеянным телами воинов древности.

Это не просто резервуар. Это было их конечное пристанище. Сточные воды человеческих душ. Бассейн был наполнен чистой, концентрированной эссенцией памяти сотен тысяч, если не миллионов людей. Всё, что кураторы веками выцеживали из живых носителей, сливалось сюда, образуя единый, чудовищный разум.

Вдруг гул голосов перекрыл уже знакомый, раздирающий уши звук.

Тяжёлый удар сотряс стены зала. Дверь, через которую Бах вошёл, разлетелась в щепки. Пульсируя и содрогаясь от ярости, в проёме показался гомункул.

Он изменился. Порезы от осколков зеркала и падение стеллажей изуродовали его неживую плоть ещё сильнее. Из глубоких рваных ран вместо сочилась жижа напоминающая кровь. Существо впитало в себя осколки разбитых в библиотеке банок — стеклянные иглы торчали из его лопаток, груди и слепых голов, превращая его в подобие кошмарного дикобраза. Лицо, носившее черты Баха, окончательно сползло набок, превратившись в зияющую каверну, а голова Давлины безумно вращала единственным уцелевшим глазом.

Увидав мерцающий бассейн, монстр издал вопль. Его конечности — и те, на которых оно ползло, и те, что беспорядочно росли из спины — привели в движение всю эту гору мяса. Гомункул рванулся вперёд со скоростью, которой Бах от него не ожидал.

Бежать было некуда. Позади — край каменного бассейна и фосфоресцирующая бездна чужих жизней.

Существо обрушилось на Баха всей своей массой. Энлиль, ведомый чистым адреналином, успел упасть на пол, пропуская над собой основную тушу. Осколки стекла содрали кожу на ладонях и коленях, но боли он не почувствовал.

Монстр врезался в каменный борт бассейна, и тотчас же несколько рук, растущих из его спины, метнулись назад, нащупывая цель. Одна из них — толстая, лишённая кожи, оканчивающаяся пятью сросшимися пальцами — намертво вцепилась Баху в лодыжку.

Сила была невероятной. Баха потащило по стеклянному крошеву. Он отчаянно цеплялся пальцами за скользкие камни, оставляя на них кровавые полосы, но гомункул, подтягивая себя на вывернутых паучьих ногах, уже нависал сверху.

В какой-то момент растянутый рот лже-Баха оказался прямо перед лицом Энлиля. Монстр навалился всем весом, пытаясь расплющить, вмять настоящего Баха в каменный пол, поглотить его, как до этого поглотил Давлину. Энлиль, задыхаясь под этой зловонной тяжестью, сумел высвободить правую руку. Его пальцы наткнулись на крупный осколок стекла, лежавший рядом.

Повинуясь лишь слепой ярости, Бах нанёс удар снизу вверх, вгоняя осколок глубоко в шею существа — туда, где сросшиеся тела образовали уродливый узел плоти.

Существо взревело. Звук был такой силы, что в ушах Баха едва не лопнули перепонки. Тварь судорожно дёрнулась, её паучьи ноги потеряли опору на скользком от серой жижи карнизе.

Захват на лодыжке не разомкнулся. Бах почувствовал, как земля уходит из-под ног. Время словно замедлило свой ход. Он видел, как над ним проносится сводчатый потолок, как взметаются в прощальном жесте десятки ложноножек гомункула, и как стремительно приближается мерцающая, сине-фиолетовая гладь.

Монстр завалился назад, увлекая Баха за собой.

Удар о поверхность был похож на падение в густой, плотный кисель, который сомкнулся над его головой, отрезая звуки внешнего мира.

Тысячи ледяных игл вонзились в каждую пору его тела.

И в то же мгновение тихий шёпот бассейна превратился в оглушительный, первобытный хор. Сотни тысяч жизней хлынули в открытый разум Энлиля Баха, стирая границы его собственного «Я».

Хор из сотен тысяч голосов, который секунду назад казался оглушительным шумом, внезапно обрёл кристальную, абсолютную чёткость. Это была упорядоченная, колоссальная структура, лавина информации, которая выжигала в его разуме всё мелкое, личное и человеческое.

Первая волна чужих личностей обрушилась на него. Он больше не был тридцатилетним мужчиной по имени Энлиль. Он был молодой матерью, у которой отнимали первенца; он был умирающим в канаве солдатом, чья кровь смешивалась с грязью; он был древним архитектором, спроектировавшим эти залы много лет назад. Тысячи жизней, тысячи рождений и смертей, мгновения триумфа и бездонного отчаяния вспыхивали в его сознании одновременно.

Его эго сопротивлялось. Мелкая, испуганная искра, когда-то зовущаяся Бахом, пыталась сжаться, удержать воспоминания о Давлине, о собственной боли в допросной, о своём бледном лице в зеркале. Но этот хрупкий каркас человеческой памяти разлетелся в щепки под напором триллионов чужих синаптических связей. Каждый всплеск мерцающей жидкости смывал очередной пласт его прежней личности. Память сотен тысяч людей заполняла пустоты внутри его израненного тела.

И по мере того, как стирался человек, рождалось нечто иное.

Тьма и холод отступили. Физическое тело Баха, истощённое потерей крови и судорогами, начало меняться. Онемевшие, бессильные мускулы наливались чудовищной, неестественной энергией. Он чувствовал, как срастаются разорванные мышцы плеча, как обновляется кровь, превращаясь из темной, истощённой жидкости в сверкающий, фосфоресцирующий состав, родственный самому бассейну.

Захват гомункула, который увлёк его на дно, больше не казался стальным. Бах открыл глаза. В густой сине-фиолетовой толще эссенции его зрение стало абсолютным. Он видел пластилиновое чудовище, чья плоть в этой среде начала стремительно распадаться, терять форму и превращаться в бесформенные серые хлопья. Лже-Бах и лже-Давлина растворялись, возвращаясь к первородному состоянию послушной биомассы. Гомункул пытался ухватиться за него, но Бах просто шевельнул рукой — и набегающая волна его новой воли легко сорвала мёртвую хватку твари, отбросив остатки монстра в бездну.

Бах больше не тонул. Он поднимался.

Это было расширением его существа во все стороны. Пространство зала, стеллажи, разбитые склянки, даже сами стены Курсора теперь ощущались им как продолжение его собственного разума. Он знал каждый кирпич этого здания, потому что в его голове теперь жили воспоминания тех, кто их клал. Он знал все секреты костоправов, потому что обладал памятью их жертв.

Его сознание вышло за пределы человеческого восприятия. Время потеряло линейность: он видел Курсор в момент его величия и видел его будущий крах. Чужие личности больше не разрывали его на части — они выстроились в безупречную иерархию, признав его своим ядром, своим проводником. Он стал их общим голосом, их концентрированной местью и их бессмертием.

Кто он теперь?

Энлиль Бах?

Нет, это имя стало слишком тесным. Он стал кем-то несоизмеримо большим. Вобрав в себя опыт целой цивилизации, он обрёл силу, граничащую с богоподобием. Живая память сотен тысяч людей сотворила из податливой плоти нового титана.

Мерцающая гладь бассейна вспенилась. Из сине-фиолетовой глубины медленно поднялась фигура.

Он ступил на каменный карниз, усыпанный стеклянным крошевом. Осколки больше не резали его кожу — они бессильно крошились в пыль под его ногами. Его кожа больше не была бледной или истощённой; она светилась мягким, внутренним фосфорическим светом, а в глазах, лишённых прежнего человеческого страха, клубились фиолетовые галактики.

Он сделал вдох, и этот звук отозвался эхом по всем лабиринтам белых комнат.