Две недели назад. Окраина Ахерона.

Есть места, откуда невозможно сбежать: собственный разум, собственное тело, прошлое и тишина, которая наступает, когда ты наконец перестаёшь спорить с самим собой.

Для Люциуса эта «тишина» настала тогда, когда он понял, что погоня осталась где-то позади. Ему, разумеется, было известно, что любого можно найти, даже в таком городе как Ахерон, однако все ещё оставалась надежда, что эта погоня — не всерьёз. Что всего лишь охранники поместья решили припугнуть его, изобразить этаких охотников.

Стробель пока не решил, что ему делать дальше. Он не собирался идти к костоправам и обо всем им докладывать (возможно, это стоило сделать позже в виде официального отчёта), но и оставить все как есть, не мог. Модуль, похищенный им из самохода, только усложнял дело. И зачем он вообще взял ту вещь? Холодный и расчётливый Стробель не отличался импульсивностью, а здесь повёл себя как неопытный воришка. Если станет известно, что он забрал нечто из биомеханизма, предназначенного на утилизацию, ему придётся несладко.

Вот и получалось, что реши он пойти к костоправам, это могло обернуться против него. В конце концов, кем был тот старик? Спятившим аристократом, слишком привязанным к своему транспорту. Его охрана, будь они хоть трижды сообщниками — люди подневольные. Даже если каким-то образом они участвовали в преступлениях старика, то теперь, после его смерти, легко уничтожат все доказательства.

Стробель решил идти в Курсор, чтобы посмотреть архив заявок по поместью. Почему-то он был уверен, что его отправили туда далеко не первым. Как это получилось? Мог ли вообще какой-либо ликвидатор просто исчезнуть? Пропасть на задании, выполняя работу? И если подобные случаи бывали, то почему никто не обратил на них внимания?

Люциус поправил воротник плаща, чувствуя, как тяжёлый, неестественно холодный воздух забирается под ткань. Внезапно пришло понимание, что ему некуда идти. Дома наверняка слежка за ним возобновится… Украденная вещь казалась инородным телом, занозой в самой ткани его привычного мира.

Ведущие к Курсору улицы сужались, зажимая прохожих в тиски из ржавого железа и потеющего бетона.

Уже было видно здание Курсора. Фактически, оно просматривалось из любой точки города, однако лишь здесь, вблизи, можно было прочувствовать и понять, насколько оно огромное.

Курсор возвышался над городом подобно колоссальной хирургической игле, ввинченной в низкое, сочащееся гарью небо. Он не просто стоял — он протыкал облака, словно пытаясь пустить кровь самому мирозданию.

Это был шпиль из чёрного металла, лишённый окон на нижних ярусах, гладкий и неприступный. Его поверхность, изъеденная дождями и временем, отливала нездоровым маслянистым блеском. Вблизи казалось, что башня не построена, а выращена из костей павших титанов, облитых застывшим дёгтем.

Чем выше уходил шпиль, тем тоньше и острее он становился. На самой вершине мерцал единственный багровый сигнальный огонь — как капля крови, застывшая на кончике иглы после неудачной инъекции. Казалось, если небо когда-нибудь решит обрушиться, оно сделает это именно здесь, насадив себя на этот безжалостный ориентир. Для Стробеля этот шпиль всегда был символом порядка, но сегодня он выглядел как орудие пытки.

В тени Курсора всегда было на несколько градусов холоднее. Здание излучало подавляющую, тяжёлую тишину, которая заглушала даже вечный гул города. Толпа текла мимо с монотонным шарканьем. Стробель входил в центр города, где располагались административные здания. Здесь в основном попадались чиновники среднего и низшего звена: бледные, с сероватой кожей, въевшейся в воротнички форменных кителей. Они семенили к подножию шпиля-иглы, прижимая к груди пухлые папки, словно щиты. Их движения были дёргаными, как у марионеток на перетянутых лесках — каждое их слово и жест уже были заранее занесены в какой-нибудь реестр.

Иногда попадались механики-разнорабочие. В основном это были те, кто обслуживал биомеханизмы Курсора. Эти пахли машинным маслом и безнадёгой. Их руки, по локоть в въевшейся черной смазке, казались частью инструментов, которые они несли. У многих из-под закатанных рукавов виднелись дешёвые протезы — срощенные воедино кость и металл, медная проволока и пожелтевшие хрящи.

Один из прохожих — старик с линзой вместо левого глаза — на мгновение замер рядом с Люциусом. Линза со щелчком сфокусировалась на фигуре Стробеля. На мгновение ликвидатора охватила паника — ему вдруг показалось, что старик смог увидеть через несколько слоёв ткани спрятанный в кармане модуль.

Старик что-то пробормотал и отвернулся. В следующее мгновение они разминулись.

Люциус решил перейти на другую сторону улицы, а то и вовсе свернуть в какой-нибудь менее людный проулок. Нет, он должен добраться до Курсора как можно быстрее!

И все же что-то останавливало его, мешало двигаться дальше. Он уже столько претерпел ради украденной вещи (которая могла оказаться чем угодно), что попросту не мог отступить. Но не лучше ли в таком случае обратиться за помощью к кому-то ещё?

Он остановился у магазинчика со скромной вывеской. За стеклом кипела жизнь: люди толклись у прилавков, беседовали у полок с товарами, а те, у кого покупки были уже в руках, спешили к выходу — домой, а может быть, за другими покупками. На мгновение собственная жизнь показалась Люциусу скучной и неинтересной. Выполнив работу, он обычно шёл домой, писать очередной отчёт для костоправов.

Из дверей магазинчика выскочил человек в поношенном плаще и в сдвинутой на бок мятой шляпе.

— Вот, — сказал он, прижимая к груди комок чего-то розового, слизкого на вид, похожего на моллюска, — Урвал недорого. Какая удача!

И прежде чем Стробель успел спросить хоть что-нибудь, скрылся в толпе.

В обе стороны по улице двигалась толпа, но никто больше не обращал на ликвидатора внимания.

Стробель подумал, что могло быть у того человека в руках, но так и не смог придумать ни единого варианта. Возможно, стоило зайти в тот магазин и посмотреть, что же такого удалось «урвать» счастливчику, но Люциус не хотел больше показываться в людных местах.

В итоге он решил двигаться дальше.

Саквояж неприятно оттягивал руку, к тому же его плащ не успел до конца просохнуть. Шляпу он забыл в номере, откуда ему пришлось срочно бежать. Последнюю было особенно жаль, и не только потому, что на улице холодало, но ещё и потому что Стробель привык к головному убору и сейчас чувствовал себя без него будто бы голым. Это чувство незащищённости заставляло его едва ли не втягивать голову в плечи.

У самого подножия Курсора толпа стала мельчать. Здесь уже не было случайных прохожих с розовыми моллюсками в руках. Массивные ворота, украшенные барельефами в виде переплетённых сухожилий и шестерён, медленно поглощали людей.

Стробель вошёл внутрь. Звуки города будто бы отсекло. В холле пахло старой бумагой. Высокие своды тонули в тени, и лишь редкие полосы света из узких бойниц падали на мозаичный пол, изображающий анатомические схемы.

— Ликвидатор Стробель, — произнёс Люциус, подойдя к высокой стойке из тёмного дерева, которая больше напоминала кафедру судьи.

Сидевший за стойкой клерк не поднял головы. Его пальцы, удлинённые тонкими металлическими насадками, продолжали порхать над клавиатурой самописца, выбивая дробь, похожую на стрёкот насекомого. Вместо воротника у него виднелась медная трубка, уходящая прямо в горло.

— Цель визита? — голос клерка, усиленный мембраной, прозвучал плоско и дребезжаще.

— Сверка данных.

Клерк ничего не ответил. Его щупальца-пальцы опустились на рычаг рядом, после чего по левую сторону от конторки распахнулась дверь.

— Проходите, — сказал человек-щупальце.

Однако Стробель не спешил.

— Что-то не так, ликвидатор? — нахмурился клерк.

Стробель покачал головой.

— Нет, — сказал он, — конечно нет.

И торопливо вышел из здания.

* * *

Он покинул территорию Курсора, свернул на параллельную улочку, но и здесь была толпа. Горожане спешили по своим делам; самоходы нетерпеливо сигналили.

Стробель обогнул один. Он был похож на большую разжиревшую гусеницу и передвигался с помощью щетинок-волосков не больше мизинца, установленных в нижней части, на «брюшке». Такой самоход был дорогим, очень удобным, а топливом ему служили собственные переваренные отходы. Не все могли позволить себе иметь такой биомеханизм.

Стробель присмотрелся и увидел ряд лоскутиков-щёток по бокам и на гребне «гусеницы». Значит, этот был вдобавок оснащён системой автоматической чистки. Хозяин явно дорожил своим статусом: пока биомеханизм мерно перебирал ворсинками по мостовой, лоскутики непрестанно вибрировали, смахивая с глянцевых боков городскую копоть и случайные брызги. В этом была какая-то высшая степень самодовольства — самоход, который не только переваривает собственную грязь, превращая её в движение, но и брезгливо отряхивается от внешнего мира.

Стробель отвёл взгляд. Избыточная роскошь этой «гусеницы» вызывала у него лёгкую тошноту, смешанную с острым чувством собственной уязвимости. Он глубже вжал голову в плечи, стараясь слиться с серой массой прохожих. Толпа здесь была иной, чем в деловом секторе у Курсора: гуще, шумнее и пропитанной запахами дешёвого синтезата. Где-то впереди надсадно взревела гидравлика — видимо, очередной грузовой тягач не поделил узкий перекрёсток с кавалькадой частных биомехов.

В этот момент поток транспорта остановился, чтобы пропустить очередную толпу пешеходов.

Стробель уже почти миновал начищенный до блеска борт «гусеницы», когда одна из боковых панелей-лоскутов беззвучно откинулась вверх. В лицо ударил поток кондиционированного воздуха, пахнущего антисептиком.

— Стробель! Да неужели это вы?

Голос был вкрадчивым, с той специфической хрипотцой, которая появляется от слишком частой модификации связок. Из недр биомеханизма на него смотрело лицо, которое Стробель меньше всего ожидал — и меньше всего желал — увидеть в этот час.

На бархатном сиденье, утопая в изгибах живого чрева машины, полулежал вице-директор Конциглинер Фриск. Его тонкие пальцы лениво постукивали по приборной панели, выращенной прямо из костной ткани самохода.

— Куда же вы так спешите, да ещё и пешком? Запрыгивайте, подвезу. — Конциглинер Фриск улыбнулся, и «гусеница» послушно качнулась, словно приглашая войти.

— Куда прикажете? — Фриск едва заметным жестом заставил панель-лоскут захлопнуться, отсекая шум улицы.

— К Рынку Шёпотов, если вам не трудно.

Фриск на мгновение перестал постукивать пальцами. Его брови поползли вверх, обнажая сетку мелких морщин.

— К Рынку? Не самое подходящее место для вечернего променада, мой друг.

— У меня там личное дело, — Стробель выдержал взгляд, надеясь, что его голос не дрогнул.

— Что ж, воля ваша, — Конциглинер Фриск едва заметно наклонил голову, и самоход, повинуясь мысленному приказу хозяина, плавно двинулся вперёд, перебирая тысячами щетинок.

Стробель откинулся на мягкое сиденье. Мерная вибрация биомеханизма невольно пробудила воспоминания об их первой встрече. Пять лет назад Фриск ещё не был вице-директором, но уже тогда слыл одержимым коллекционером редких самоходов. Стробеля же вызвали как специалиста по «терминальной стадии».

В тот день в гараже Конциглинера Фриска пахло гнилью и старой желчью. Огромный, некогда величественный «Левиафан» — редчайшая модель на органических связках — медленно умирал. Разложение затронуло центральный ганглий; хитин трескался, обнажая потемневшую, сочащуюся сукровицей плоть. Фриск тогда выглядел раздавленным. Он стоял у головы умирающего гиганта, едва касаясь его, словно прощался с близким другом.

Другие ликвидаторы просто залили бы всё кислотой, не заботясь о чувствах владельца. Но Стробель действовал иначе. Он долго изучал карту нервных окончаний, шёпотом успокаивая бьющийся в агонии биомеханизм. Он ввёл состав так точно, что «Левиафан» просто уснул, сохранив достоинство даже в смерти.

Конциглинер Фриск тогда оценил эту деликатность. Именно то профессиональное понимание создало между ними странную связь — связь между человеком, который владеет жизнью, и тем, кто умеет её правильно обрывать.

Говорить было особенно не о чем. Люциус слишком устал, чтобы вести светскую беседу, поэтому предпочёл молчать, слушая болтовню вице-президента. Ничего существенного; все те же извечные болячки любой власти: глупость и жадность. Стробель кивал, соглашался, а затем в какой-то момент и вовсе перестал следить за нитью разговора. Он думал о том, что прежде, чем обратиться к костоправам, он должен попытаться разобраться во всем сам. И первое, что он должен был сделать — выяснить, что же все-таки попало ему в руки.

Лучшего места для этого, чем Рынок Шёпотов, было не найти. И не только потому, что там нелегально торговали сотнями разновидностей комплектующих, включая биотехнологию, но и потому, что это было единственное место (исключая Курсор и лаборатории костоправов), где можно найти кого-то, кто разбирался бы в редкостях.

Болтовня хозяина самохода едва ли вызывала у Стробеля вялый интерес. Однако быть полностью безучастным означало бы проявить поразительную бестактность, даже неблагодарность, ведь Фриск сам предложил довезти его до нужного места и даже в некотором роде рисковал, направляясь на дорогом транспортном средстве в кварталы, где границы законности размывались.

Стробель кивал, изредка вставляя «надо же» или «кто бы мог подумать», и все это время смотрел в окно — на пропалывающий мимо пейзаж. Странно, он жил в Ахероне всю свою жизнь, но ещё никогда не смотрел на город с такого ракурса.

Теперь Ахерон казался ему не просто мрачным местом, а настоящей помойкой. Ужасно было осознавать, что отбросами в нем были не биомеханические аппараты вроде велоспинов или самоходов, едва умещавшиеся в едином транспортном потоке, а люди.

Наконец за окном замелькали разношёрстные вывески, а воздух наполнился характерным запахом Рынка Шёпотов.

— Приехали, — выдохнул Конциглинер Фриск, мгновенно нацепив маску светской вежливости. — Надеюсь, ваша прогулка по этой выгребной яме будет продуктивной. И… Люциус?

Стробель уже взялся за дверную ручку, чей костяной замок мгновенно отозвался на его тепло.

— Да?

— Будьте осторожней.

Стробель коротко кивнул и вышел из кабины.

* * *

До этого он бывал на Рынке всего несколько раз. Конциглинер Фриск сказал о царившем здесь беззаконии, что в глазах таких как он, чиновников Курсора, было правдой, однако сам Стробель ничего криминального не замечал. Да, многими вещами здесь торговали нелегально, многими редкостями, украденными из лабораторий костоправов — так и вообще из-под полы, однако разгула преступности, на которые намекал вице-президент, не наблюдалось.

У входа Стробеля встречала палатка с десятком аквариумов. В мутной воде, которую не меняли, наверное, лет сто, плавали серые тени — судя по всему какие-то морские гады, однако Люциус так и не мог понять, предназначены они в пищу или для других целей. Кому придёт в голову употреблять в пищу нечто, что провело всю свою жизнь в этой протухшей жиже? С другой стороны, эта «жижа» могла оказаться питательным бульоном, сообразной средой обитания.

С обратной стороны аквариумы были подсвечены, что создавало совсем уж сюрреалистическое впечатление: каждый из кубов отличался от другого цветом. Когда заинтересовавшийся Стробель спросил хозяина палатки — маленького узкоглазого азиата, почему все твари в разных аквариумах и не проще ли поместить всех в один большой, тот только рассмеялся.

«Так они быстро съедят друг друга», был ответ.

«Опасные, очень опасные твари. С большими зубами».

И он показал растопыренные на манер раскрытых челюстей пальцы рук.

Стробель направился дальше.

Многих манили чудеса Рынка Шёпотов. Это место и называлось так потому, что предполагалось, будто при виде здешних чудес человек должен охватить священный трепет. Здесь, в тени массивных колонн, Рынок Шёпотов оправдывал своё название в полной мере. Палатки располагались рядами вплотную друг к другу. Между ними вилась узкая дорожка, по которой в обе стороны двигались покупатели. Кто-то останавливался у заинтересовавшего его товара, кто-то шёл мимо, лениво скользя по прилавкам взглядом. Были и такие, как Стробель — которые двигались строго к определённой цели — к нужной палатке.

Его цель находилась в самой глубине рынка, там, где вычурная неоновая реклама сменялась тусклым мерцанием масляных ламп. Люциус миновал лоток с запчастями для протезов, где среди хромированных шарниров и пластиковых сухожилий копошились бионические руки, и свернул в проулок.

Нужная палатка ничем не выделялась: облезлый брезент, тяжёлая занавесь из переплетённых кожаных шнуров и едва заметный знак над входом — стилизованное око, вписанное в треугольник Курсора, но перечёркнутое грубым швом.

Люциус отодвинул завесу и шагнул внутрь. Внутри палатку заполнял тяжёлый химический смрад. За прилавком, в полумраке, освещаемом мерцанием одинокой лампы, сидел тот, кого когда-то звали Маркусом Хейзом.

Стробель замер, все ещё гадая, попал ли он по адресу. Память услужливо подбросила образ из прошлого: блестящий сотрудник ликвидационного отдела, чья одежда была всегда безупречно выглажена, а саквояж сиял новенькой кожей и хромированными застёжками, в тон таким же черным с серебром, туфлям. Сейчас же перед ним сидело нечто, собранное из запчастей.

Лицо Маркуса представляло собой жуткую топографию из живой и неживой ткани. Левая сторона сохранилась почти нетронутой, если не считать мертвенной бледности и сетки мелких шрамов, но правая… Правая сторона была заменена сложной аугментацией: вместо яблока в глазнице вращался объектив, который непрерывно щелкал, меняя фокус и подстраиваясь под освещение. Нижняя челюсть была заменена на внешнюю распорку, обтянутую полупрозрачным кожей, сквозь которую виднелись мышцы черепа. В некоторых местах кожа была не сшита, а пристёгнута микроскопическими скобами, отчего казалось, что лицо Маркуса — это маска, которую он наспех натянул на стальной череп. А может так и было, и этот человек менял лица как другие меняют перчатки?

Когда торговец поднял голову, раздался тихий свист — так выходит воздух из повреждённого пневмопривода.

Стробель подождал, пока окуляры искусственного глаза сфокусируются на нем. Он не сомневался, что торговец узнаёт его, хотя прошло уже довольно много времени…

— Люциус… Стробель, — прохрипел торговец.

С его голосом что-то было не так. Он доносился не изо рта, как обычно, а откуда-то с уровня груди, где как оказалось, был установлен динамик.

Воображение Люциуса тут же нарисовало картинку: Маркуса Хейза больше не существует; вместо него — слепая и безголосая кукла, которую занял чужак, угнездившийся в районе грудной клетки — и вещающий голосом настоящего владельца тела.

Конечно, все это было чушью. А то, что Стробель услышал сразу же после этого окончательно развеивало любые подозрения в чужеродности маски.

— Картавый Люциус, — добавил Хейз.

Действительно, к Стробелю одно время приклеилось это прозвище. Несколько первых лет работы в Курсоре его так и называли. Картавый Люциус. Боги биомеханики! Столько лет прошло, а Хейз, будь он неладен, запомнил именно это.

И всё же злиться на Маркуса Стробель не мог. Просто не имел права. Хейз оставил эту работу не по собственной воле. Ему пришлось так сделать — уже после того, как биомеханики Курсора по частям собрали его тело.

Все было так. Однажды им поступило задание: ехать по определённому адресу и ликвидировать старый самоход. Это был один из первых биомеханизмов: ненадёжный, старый и практически нерабочий. Развалюха, каких поискать. Если ему не помочь уйти, он будет мучаться ещё ни одно десятилетие. Так что не в пример их обычным задания, когда целью мог стать какой-нибудь молодой аппарат, который нужно ликвидировать лишь потому, что в его конструкции обнаружился изъян или грядёт новая модель, этот действительно заслуживал смерти.

На то задание отправился Маркус Хейз. Стробель по сей день думал, что могло бы произойти, достанься та работа ему.

В результате Хейза вернули по частям. Буквально. Кусками.

Кто-то оглушил ликвидатора, не успел он переступить порог, а затем в течение нескольких часов просто кромсал ножом. Более того — неизвестному садисту пришло в голову пошутить, и он выслал останки Хейза в мешках обратно в Курсор с издевательской запиской.

В тот раз костоправы превзошли сами себя. Они буквально собрали тело Маркуса по частям, как сложную головоломку. Кое чего не хватало и поэтому отдельные части воссоздали с помощью биоинженерии. Такова была их благодарность Хейзу за службу ликвидатором на протяжении многих лет. Разумеется, сам Хейз был неспособен на дальнейшую службу. Его отправили на пенсию, снабдив щедрой компенсацией. Вскоре стало известно, что Хейз обосновался на Рынке Шёпотов и стал лоскутником — видимо, нашёл применение неожиданно свалившимся на него деньгам.

Стробель не виделся с Хейзом с того самого случая. Сколько лет прошло? Девять? Мысленно посчитав, он пришёл к выводу, что именно столько может понадобиться бывшему ликвидатору, чтобы измениться до неузнаваемости.

Единственное, что осталось прежним — это то, как Хейз его называл.

Картавый Люциус.

Кто бы мог подумать, что спустя столько лет это прозвище по-прежнему будет бесить Стробеля!

Впрочем, отметил ликвидатор, и сам Хейз не отличался чистотой дикции. О чем он не применил сообщить лоскутнику.

В ответ раздался взрыв cмеха, больше похожего кваканье жаб в грязной луже.

— Конечно! — ответил Хейз не прекращая смеяться, — Ты чертовски прав.

На самом деле Стробелю не показалось, что голос и смех как бы наложились друг на друга. Наверняка дело было в том, то часть звуков он слышал в записи. А может, просто голос и смех исходили из разных динамиков.

Встреча не была ни тёплой, ни дружеской. Стробель не рассчитывал на объятия, но думал, что Хейз хотя бы будет рад видеть знакомое лицо. Правда, картина, которую рисовало воображение ликвидатора, сопровождалась сценами никчёмной и заброшенной жизни одинокого уродца. Как оказалось, несмотря на внешнее уродство, Хейз неплохо устроился. Лавка не то, чтобы бросалось в глаза, просто в отличие от других лотков, вещи в ней были добротнее, а цены ниже. И главное — почти ничего особенно запрещённого вроде того, чем торговали во Влажных петлях…

Сам же Хейз выглядел более жизнерадостным, чем можно было ожидать от мертвеца. На перекошенном лице даже появилось подобие улыбки — а может, эта улыбка была там всегда из-за многократно перекроенных мышц и сшитых тканей?

— Ну, хватит скалиться, Маркус. Или что ты там сейчас делаешь. Я пришёл не за воспоминаниями о моих дефектах речи.

Хейз медленно наклонил голову. Объектив в его глазнице совершил серию быстрых микродвижений, фокусируясь на пуговицах плаща Люциуса.

— Говори, зачем явился.

Стробель приблизился к прилавку, стараясь не смотреть в ту часть лица Хейза, где кожа была пристёгнута скобами. Он достал из внутреннего кармана чип.

— Мне нужно знать, что это.

Хейз издал странный звук — нечто среднее между всхлипом и смешком. Его единственный живой глаз сощурился, превратившись в узкую щель.

— Ты никогда не был идиотом, — констатировал лоскутник. — По крайней мере не казался таковым. И вдруг: ты чего-то не знаешь?

Люциус выложил на стол находку. Кроваво-красные капилляры на тёмном материале сверкнули будто живые. Будто и в самом деле были частью настоящего, живого кровотока.

— Что это? — спросил Хейз, — Биочип?

Он взял чип. Люциус молча наблюдал.

Некоторое время лоскутник гладил предмет, ворочал так и сяк, приближал и к искусственному окуляру, отдалял, один раз даже понюхал, а затем лизнул. Язык у него был темно-фиолетовым и длинным словно у игуаны. На модуле сталась капля желтоватой слюны.

— Ты что, издеваешься? — Не выдержал Стробель.

— Никогда не видел ничего подобного. Но я знаю, кто тебе поможет. Я дам тебе имя и адрес, — Хейз подался вперёд, и свет лампы блеснул на его стальной челюсти, — Но тебе придётся идти в Нижние стоки, под самые Петли. Влажные петли. Понимаешь, что это значит?

Люциус поправил воротник. Выбора у него не было.

— Пиши адрес, Маркус. И постарайся без своих шуток.