Побывать в цитадели костоправов всегда было мечтой Баха. С раннего детства Курсор притягивал его взгляд — сначала это был робкий интерес, затем, в подростковом возрасте, когда Энлиль нашёл себя в биоинженерии, простое любопытство переросло в одержимость.

Курсор не всегда принадлежал костоправам, и это только усиливало интерес. Впрочем, Энлиль не сразу узнал и это. Первоначально ему вообще ничего не было известно о кураторах, об эссенции крови и прочем. Теперь же, имея за плечами багаж знаний и десяток лет занятий биоинженерией, он смотрел на детскую страсть с иронией. Кто бы мог подумать, что те, кто в детстве представлялся ему благородными мистиками, направлявшими все свои усилия на благо человечества, на деле окажутся расчётливыми, жадными проходимцами, представителями закрытой касты.

Ему часто снился один и тот же сон: он стоит у подножия исполинских врат Курсора. Колючий ветер забивается под воротник. Величественные шпили цитадели, отливающие мертвенно-бледным блеском полированной кости, вонзаются в багровое небо, словно инъекционные иглы. В детстве они казались ему пальцами богов, тянущимися к звёздам. Теперь он видит в них лишь безупречно спроектированные вытяжки для испарений. Он поправляет ремень походной сумки, где в герметичном контейнере покоился его «пропуск» — результат трех лет незаконных экспериментов и сотен бессонных ночей. Бах знал: костоправы не терпят чужаков, но они боготворят аномалии. А то, что он нёс внутри свинцового тубуса, было самой прекрасной и опасной аномалией, которую когда-либо порождала пробирка.

Затем сон как будто прерывался. Следующее, что он видел — это путь по мрачному коридору, который бесконечно сужается, превращаясь в просвет артерии. Вместо звуков его шагов тишину разрывает шёпот: тысячи голосов сливаются в единый гул, зачитывая последовательности нуклеотидов, словно священные мантры…

Обычно в этот момент наступало пробуждение. Бах вскакивал в холодном поту и ещё некоторое время слышал заунывный мотив песнопения. Некоторое время он даже пытался что-то записывать, делал рисунки, однако художник он был посредственный, а слова молитвы (или мантры, смотря как посмотреть), быстро улетучивались у него из головы… Чтобы следующей ночью вернуться. Вообще поразительно, что один и тот же сон может повторяться по нескольку раз. А сон Энлиля Баха повторялся не один десяток раз и при этом каждое новое сновидение было как две капли воды похоже на предыдущее.

Наверняка психолог сказал бы, что Энлиль сам создал свой сон. Нарисовал в собственном воображении Курсор (который на самом деле выглядел совсем не так), добавил зданию и окружающим его предметам детали, которые скорее подошли бы биоинженерному механизму.

Возможно, разум Баха действительно выбрасывал коленца. Возможно, сны были следствием перенапряжения или нервной болезни или… Да чего угодно.

Однако кошмар, с которым он столкнулся в Курсоре, был реальным.

После комнаты с зеркалом, за которым сидел его двойник, Бах оказался в хитросплетении коридоров. Ему связали руки за спиной и приказали молчать. Все то время, пока они шли, каптор с хлыстом пристально наблюдал за Энлилем так, словно хотел подловить на провокации.

Сам Бах все ещё чувствовал себя неважно. Однако то, что он сделал с каптором, заставляло инженера улыбаться. Сам каптор не выглядел весёлым, он только недавно закончил зажимать нос, из которого последние пятнадцать минут без остановки хлестала кровь.

Кроме них двоих был ещё двойник Баха. Этот шёл впереди. Почти неотличимая копия самого Энлиля. Интересно, смогла бы их различить, к примеру, Давлина?

Бах покачал головой.

Вряд ли он сам бы отличил себя от… этого существа.

На мгновение ему стало интересно: а что, если взять нож и вскрыть это «нечто» от подбородка до пупка? Вряд ли он увидит внутренние органы. У такого двойника нет смысла создавать органы. Наверное, это будет как разрезать кусок пластилина: просто однородная масса, из которой вылеплено это. Или он внутри полый? Но есть ли у него, к примеру, мозг? Или примитивная кровеносная система? Как например, у червей.

На некоторое время эти мысли помогли Баху отвлечься от происходящего, забыть, где он находится.

Так в последние годы и случалось. Вместо погружения в проблему он уходил в исследования. Выбирал задачу посложнее и погружался в неё с головой. Даже Давлина говорила, что он уходит от реальности. Что ж, сейчас это было не таким уж плохим выбором.

Один коридор сменялся другим. Именно таким Энлиль и представлял Курсор в детстве — лабиринтом ходов, путаницей коридоров и дверей. В самых жутких своих снах он видел Курсор в виде клубка червей или перепутанных внутренностей, которые сначала вынули из тела, а затем в беспорядке засунули обратно.

Наконец они оказались перед невзрачной дверью, и каптор толкнул его внутрь.

Это было точно такое же помещение, как и то, из которого они вышли недавно. Здесь даже имелись точно такой же стол с парой стульев и зеркало во всю стену шириной.

К удивлению Баха, каптор остался снаружи.

Уж не он ли собирался следить за происходящим через зеркало, которое, как знал Энлиль, было прозрачным с той стороны?

Его двойник, которого Бах мысленно окрестил «гомункулом» снял с его рук путы.

— Садись.

Даже голос смогли подделать.

Бах опустился на жёсткий стул.

— Эта беседа ведётся от лица Курсора, — сказал Гомункул.

От лица кого? Вы, ребята, совсем с ума сошли, хотел закричать Бах, но вместо этого просто кивнул.

Надо быть умнее.

Все же перед ним сидел он сам — его точная копия, и наверняка не только внешне. Поэтому, зная собственные сильные и слабые стороны, он мог попробовать переиграть костоправов.

В этот момент ему почему-то не пришло в голову, что раз перед ним его точная копия, то и костоправы будут осведомлены о всех его недостатках, преимуществах, скрытых желаниях и невысказанных мыслях.

Двойник закинул ногу на ногу — точь-в-точь как это делал сам Энлиль, когда готовился к долгому спору. Этот жест, такой родной и домашний, здесь, в этих стенах, выглядел кощунством.

— Ты имел дело с некой… конструкцией, — произнёс Гомункул, и в его голосе не было вопроса. — Это была некая технология, пока экспериментальная. Прототип украли здесь, в Курсоре некоторое время назад.

Бах пожал плечами.

— Через наши… мои руки проходят тысячи устройств и компонентов. Я просто не могу требовать документы на каждый.

Наверняка от внимания Гомункула не ускользнуло, как Бах оговорился. Впрочем, Давлина была мертва и не было никакой разницы что капторы подумают о её роли в их маленьком предприятии.

Гомункул задумчиво покивал как будто его посетили те же самые мысли. В этот момент настоящий Бах покосился на зеркало: можно ли было рассмотреть за ним хоть что-то, однако увидел лишь себя и своего двойника, сидящего напротив.

Зрелище было жутковатым. В этот момент Гомункул тоже повернул голову к зеркалу. Два абсолютно одинаковых Энлиля Баха воззрились на двух таких же. Можно было подумать, что в соседней комнате за стеклом сидят точно такие же двойники Энлиля Баха.

И все же некоторые отличия биоинженер успел заметить. Да, в самоходе капторы точно скопировали его внешность, одежду, причёску… Но с момента поездки прошло не меньше часа. Бах дрался с каптором и тот здорово его потрепал. Теперь на коже Энлиля — настоящего Энлиля Баха, — красовались свежие ссадины, несколько царапин и огромная гематома на шее, там, где его душил хлыст каптора. Всего этого у двойника не было.

Вот чего ни капторы ни их хозяева костоправы не могли предусмотреть — крошечных изменений. Два близнеца появляются на свет абсолютно одинаковыми, но буквально с первой минуты проявляются первые, пока малозаметные отличия.

Думая об этом, Энлиль внезапно понял, что одежда на его двойнике тоже, должно быть, создана из той же самой «желейной массы», а значит, ничем не отличается от искусственной «плоти», из которой был сделан Гомункул.

Думая об этом, Бах почувствовал, как его страх испаряется. Капторы больше не казались жуткими и всемогущими, а его двойник не был исчадием ада, посланным ему, Баху, в наказание.

Видимо, подобные мысли отразились у него на лице, поскольку Гомункул неожиданно расплылся в улыбке. Улыбка у него была не такой, как у самого Баха — а гораздо более отвратительной. Словно под кожей у двойника были иные мышцы, которые и работали иначе.

— Так вам ничего не известно? О вышеупомянутом предмете.

— Говорю же: через меня проходит множество… предметов.

Бах специально сделал ударение на последнем слове. Предметы! Как фальшиво это звучало. Нелегальные биомеханики торговали органами, иногда частями тел, нейронными посевами и иными, куда менее приятными вещами. Технологии стоили дорого, а вот бракованные ткани или отмирающую кожу отдавали за бесценок. Кое-чем из этого латали старые самоходы, кое-что тратили на восстановление мелких механизмов вроде нерабочих архивариусов или их более миниатюрных копий.

— Скупаете за бесценок компоненты, роетесь в хламе будто черви в разлагающемся трупе. Нам прекрасно известно, что не все, что должно быть утилизировано, отправляется в печи. Часть попадает на улицу.

Гомункул хмыкнул.

— Высшая каста закрывает на это глаза.

Он не сказал «костоправы». Почему-то среди биомехаников из «высшей касты» слово «костоправы» считалось оскорбительным.

— Собирая мусор со стола богов, дорогой мой друг, можно случайно натолкнуться на жемчужину.

— Вот уже не знал, что у безмозглой копии есть склонность к поэзии.

Гомункул вновь улыбнулся, и Бах невольно отметил, какие белые у него зубы. Ещё одно различие, которое костоправы не смогли предусмотреть. У самого Баха, благодаря постоянному употреблению кофе, зубы были далеко не в идеальном состоянии.

Да уж, никогда бы не подумал, что буду завидовать собственной копии, с горечью подумал он.

Двойник подался вперёд. Его движения были плавными, лишёнными микро-дрожи живых мышц. Энлиль невольно вжался в спинку стула.

— Повторяю ещё раз. Модуль. Нечто, похожее на биотический чип. Необычный разъем, капилляры контактов переливаются…

— Опять поэзия.

— Для меня это не просто работа.

— А что же тогда? Призвание? Ты хоть осознаешь, что ты — это не я? Сколько они считали с моих ладоней? Сунули мне в руки этот комок протоплазмы, который теперь сидит передо мной и рассуждает с важным видом. Думаете, вы меня знаете? Думаете, несколько капель пота, волос и частица кожи, которые вы укради чтобы создать ЭТО, способны сказать о чем-то?

Гомункул медленно поднял руку, коснулся своего лица. Его пальцы погрузились в щеку, как в густой гель, не оставив ни следа, ни крови.

Энлиль хотел вскочить, ударить эту тварь, но его ноги внезапно стали тяжёлыми и податливыми, словно разогретый воск.

— Видишь, — прошептал Гомункул его собственным голосом. — Это тоже плоть. Так ответь мне: плоть слаба?

— Плоть не слаба, — наконец выдавил Бах, чувствуя, как онемение поднимается от лодыжек к бёдрам. — Плоть честна. Она болит и гниёт, она помнит каждый шрам. А ты… слепок. Биологическое эхо.

Гомункул не ответил. Он продолжал давить пальцами на собственную щеку, и Бах заметил, что субстанция под «кожей» двойника начала менять цвет. Проступило нечто серое, пористое, напоминающее скорее пемзу, чем органику.

Вдоволь насладившись ужасом Баха, двойник извлёк пальцы из щеки, и рана мгновенно затянулась. Ни крови, ни шрама. Словно слепили два куска пластилина.

В это время за спиной Баха дверь едва слышно щёлкнула, а затем раздалась чья-то лёгкая поступь.

— Здравствуй, Энлиль, — произнёс за его спиной до боли знакомый голос.

Это был голос Давлины.