Люциус рано понял, что мир устроен неправильно. Когда ему было восемь, в приюте перестали топить печи, а старый биомеханизм у ворот замолчал навсегда. Он назывался Стражем. Это был большой, уродливый аппарат-привратник, больше похожий на помесь танка и старинного аппарата по продаже кофе. Его суставы были собраны из жёлтых и белых хрящей, кожа — сшита жёсткими нитками, а в грудной клетке ритмично пульсировал орган-помпа, когда-то выращенный костоправами в пробирке.
Все без исключения воспитанники приюта приходили к нему. Для новичков это было нечто вроде посвящения («ну-ка коснись его!»), старшие назначали здесь важные встречи, выясняли отношения и заключали перемирия, что подчёркивало особый статус места и роль Стража в любых местных делах.
Страж был уродлив, и это пугало. Но гораздо больше пугала мысль, что ты не сдержишь обещания, нарушишь данную клятву, и тогда Страж придёт за тобой. Постучит в окно спальни, просунет длинные конечности сквозь приоткрытую форточку. В детстве Люциус часто размышлял о том, что слова «страж» и «страх» похожи не просто так.
Приходил Страж к нарушителям клятвы или нет, он не знал. Зато хорошо помнил, как однажды пришли за самим Стражем.
Приют располагался в старой части города. Здесь верили, что все можно починить, если знать правильный шов. Здесь же быстрее всего понимали, когда чинить уже поздно. Оказалось, Стража списали, и уже давно. Фактически, его существование было незаконным. Многие годы после этого Люциус размышлял: знал ли сам биомеханизм, что его должны ликвидировать? Предчувствовал ли смерть? Готовился ли к ней?
Люциус тогда не плакал. Он просто смотрел, как Страж дёргается, как в последний раз ускоряется пульс помпы. К счастью, ликвидаторы сделали все быстро. В тот день никто не пришёл к Стражу. В приюте сами собой отменились все драки, все споры и испытания. Как ни удивительно, всего этого стало меньше и в последующие годы.
Все воспитанники приюта работали в утилизационных доках. Там не говорили «убивать» — говорили «освобождать ресурс». Именно там Стробель понял, что ликвидаторы не были палачами в привычном смысле. Они называли себя санитарами, врачами последней инстанции.
— Мы не убиваем, — сказал ему однажды старший подмастерье, высокий человек с протезом нижней челюсти. — Мы закрываем дверь, за которой уже никого нет.
Люциус просто кивнул.
Он мечтал не о том, чтобы стать ликвидатором. В день посвящения ему выдали инструменты: шприц с раствором, костяной скальпель, маску с фильтрами. Он смотрел на своё отражение в полированном металле и не узнавал себя. Мальчик из приюта исчез. И в этот момент Стробель понял: его путь будет грязным, тяжёлым и, возможно, непростительным. Но если уж миру нужны ликвидаторы, то пусть хотя бы один из них помнит, что под кожей и хрящами иногда прячется не просто механизм, а чья-то жизнь.
Стробель не случайно вспомнил Стража. Боковым зрением он видел «ту единственную», о которой говорил старик. Его ласточку.
Биомеханизмы тоже подвержены старению. Не так быстро, как люди, но все же. Ликвидатор был свидетелем того, как самоходы постепенно дряхлеют, но при этом не умирают. Даже в самых ветхих из них искра жизни теплится многие годы.
Возможно, размышлял Люциус, творения костоправов просто не способны умереть.
Когда именно создатели поняли, что сотворённые ими устройства переживут их самих?
Не потому ли понадобились ликвидаторы?
Однако все это не объясняло, почему старик так отчаянно цеплялся за жизнь самохода.
И Стробель прямо спросил его об этом.
Старик так и застыл с воздетыми над головой клещами. Как удивительно они сверкали в свете единственной лампы! Стробель не знал, сколько длилась эта молчаливая сцена. Каждое мгновение он ожидал, что клещи обрушатся ему на голову, раздробят череп, развалят надвое лицо, чтобы — что? Чтобы остальное тело отправилось потом в чаны переработки? Стало материалом для самохода, позволив тому протянуть ещё немного?
Стробель хотел выкрикнуть: сколько? Сколько до меня стали питательным супом для твоего чудовища?
Неожиданно глаза старика вылезли из орбит. Рот широко распахнулся в тщетной попытке втянуть немного воздуха. Он так и застыл на несколько мгновений: как будто время остановилось.
А затем старик тяжело осел. Инструмент выпал из ослабевших пальцев и загрохотал по полу. Стробель смотрел, как глаза старика закатываются и все его тело начинает бить мелкая дрожь. Из открытого рта выплеснулась струйка крови.
Стробель не мог ничем помочь, ведь старик сам лишил его этой возможности.
Агония длилась недолго. Стробель видел и более отвратительные смерти, но эта почему-то показалась ему самой мерзкой из всех.
Старик содрогнулся в последний раз и затих.
Некоторое время Стробель просто сидел, раздумывая: позвать на помощь или нет. Старик умер, и в этом не было его вины, однако оставалось неясным, как к этому отнесутся здешние охранники. В конце концов, что им стоило убить Стробеля, а все свалить на старика (который уже был мёртв к тому моменту, но кто станет докапываться).
Осторожность взяла верх, и он решил попытаться освободиться самостоятельно. Одно преимущество у него все-таки было: кресло каталось по полу мастерской. Понемногу перебирая ногами, он мог «уехать» куда угодно.
И Стробель, аккуратно миновав распростёртое на полу бездыханное тело, направился прямиком к верстаку.
Пилить пришлось долго. Не потому, что инструмент был никудышним, а потому, что поза, в которой пришлось это делать, требовала изрядных акробатических навыков. Верёвка была намотана в несколько слоёв, и чтобы преодолеть хотя бы один из них, нужно было сосредоточенно пилить. При этом делать это приходилось, изогнувшись в три погибели, пока руки и прочие части тела постепенно теряли чувствительность. Уже на двадцатой минуте Стробель осознал, что вот-вот готов провалиться в забытьё.
Пришлось отдыхать. За это время он смог как следует осмотреться. Гараж и вправду был местом мрачным. Даже если не обращать внимание на труп на полу. Помимо стеклянных ёмкостей с их содержимым, на полках тут и там были разбросаны запчасти. Это были детали аппаратов из стекла и стали, а также запасные части биомеханизмов.
Хотя Стробель не был ни механиком в привычном смысле слова, ни тем более, биомехаником, он по долгу службы сталкивался с различными аппаратами. Конечно, он не стал бы заявлять об этом во всеуслышанье, но он очень гордился своим знанием «анатомии» многих самоходов — без этого он попросту не мог бы выполнять свою работу. И тем не менее, большая часть деталей, которые он видел сейчас перед собой, была ему незнакома.
Неужели этот самоход был настолько старым? Или может быть, он был попросту уникален? Может, его смерть действительно обернётся потерей?
Спустя десять минут Стробель возобновил свои старания. Напильник, который злосчастный старик оставил на верстаке, мало подходил для этой цели, однако выбирать особо не приходилось. Спустя ещё десять минут сосредоточенного пиления, Стробелю удалось распустить несколько витков верёвки, которые обратились к тому времени в пушистую бахрому. В воздухе висел густой запах пеньки, пыль от верёвки, которая, по сути, стиралась напильником в мелкую труху, больно ела глаза.
Стробелю несколько раз приходилось делать перерыв и переводить дыхание. В этих вынужденных паузах он вслушивался в звуки снаружи: не вернутся ли стражники. Однако за дверью по-прежнему царила тишина.
Интересно, насколько стражи были вовлечены в тёмные делишки хозяина? Судя по тому, как один из них спокойно воспринял вид связанного человека — вполне нормально.
Наконец с верёвкой на запястьях было покончено. Стробель готов был рухнуть без чувств — так он устал, но пересилил себя и заставил заняться путами на лодыжках.
Теперь дело пошло гораздо легче. Стробель просто встал с кресла, допрыгал до стойки с инструментами и заменил напильник на нож. С помощью ножа он легко расправился с верёвкой.
Некоторое время понадобилось, чтобы восстановить кровоток в онемевших конечностях. С отвращением отпихнув инвалидное кресло, ликвидатор поискал свой чемоданчик. Тот стоял на верстаке. Удивительное дело, но все происходящее заняло совсем немного времени. Ему-то казалось, что он провёл в кресле как минимум час, а на самом деле с момента его визита в сторожку прошло не больше пятнадцати — двадцати минут.
И все же Стробель чувствовал, что время неумолимо бежит. Он уже давно должен был сделать свою работу, а теперь ему предстоит объяснять начальству, почему владелец «объекта» мёртв. Необходимость соблюдения необходимых процедур была изматывающей, но одновременно помогала сохранить рассудок.
Обстоятельства — это ещё не повод терять человеческое лицо, решил Стробель, поднимая старика с пола. Тело того показалась необычайно лёгким, словно было полым внутри.
Когда-то давно, лет десять назад, он посетил одно место, в котором находились стеклянные витрины с заключёнными в них «гипсовыми телами». Стробель и по сей день помнил, что рассказывал экскурсовод: что это останки людей, погибших во время извержения вулкана. Затем кто-то в толпе бросил замечание: разве это достойно? Вот так приходить и смотреть на чьи-то трупы? Почему этих несчастных не предать земле? А экскурсовод ответил: что это даже не настоящие трупы, поскольку от тел ничего не осталось. Что перед ними «гипсовые отливки» — слепки из спрессовавшегося вулканического пепла, покрывшего фигуры несчастных.
И старик сейчас напоминал именно такую фигуру.
Стробель усадил его в кресло, выпрямил ноги. На губах старика застыла кровь, глаза закатились. Одним движением Стробель опустил ему веки.
Он слышал такую легенду: будто первые люди были ближе к богам, чем люди теперешние. Боги их создали, вложив толику себя, которая неизбежно таяла поколение за поколением. Словно копия, сделанная с копии — с каждым разом все хуже и хуже. Так и его нынешняя работа была всего лишь бледным подобием того, что он себе воображал.
Тело старика в инвалидном кресле Стробель откатил к верстаку. Затем взял саквояж и направился к «объекту» в другой стороне гаража. Все, что он сейчас хотел — это чтобы этот день поскорее закончился.