«Есть жертвы, которых нельзя требовать. Можно только назвать цену и ждать, найдётся ли тот, кто заплатит её сам».

Дехаар

Целый народ, добровольно принёсший себя в жертву. Мужчины и женщины, дети и старики стали живой тканью Купола.

Чтобы спасти мир. Мир, который они строили тысячи лет. Выращивали сады и города. Усмиряли сухие и опаляющие ураганы пустошей.

И людей тоже выращивали. Обычных людей, без магического дара. Ассарим защищали их, помогали выжить в переменчивом мире Илварина. Укрепляли своей магией их неуклюжие поселения, дарили технологии и раскрывали свои секреты щедро и с радостью, словно детям.

И Илварин выжил. На костях и руинах Ассарим, под Куполом их душ. И люди, обещавшие помнить, сделали память коллекционированием. Они хранили черепки и обломки. Гордились дальним родством с Ушедшим народом.

Но правду удобно забыли. Стёрли. Чтобы не знать, каждый раз поднимая глаза, что над головой живая ткань, сотканная из боли, отчаяния и подвига.

А те, кто эту ткань держал собой, не видели ничего. Ни садов, что выросли из их жертвы, ни детей, спасённых их уходом, ни неба, которым они и были. Они просили всего лишь памяти. Единственной ниточки, связи, чтобы чувствовать и видеть спасённый мир. Но их наградой стало забвение. И тьма на столетия.

Илеара проговаривала для себя то, с чем должна войти во внутренний слой Купола. То самое понимание, без которого ни один человек не должен даже прикасаться к памяти Ассарим.

Она назвала бы своё чувство гневом. Но оно было слишком холодно для этого слова. Презрение? Оно было бы лживым. Не было имени для этого чувства, с каким Илеара смотрела на подрагивающие от притока энергий стены Башни Регистра.

Лучшие Узлы Бюро держали магический контур внутри Башни. В самой её сердцевине, где располагался первый Якорь, выброшенный инкарнами в Илварин.

Артефакт немыслимой силы — теперь Илеара это не просто знала. Ощущала. Разумом, кожей, каждым нервом и тем, что назвала бы душой. Печать пылала. Дехаар виделся теперь как размытый огненный силуэт — сейчас виделся не зрением. Чем-то иным. Его суть была видна без маскировки телом Аурелина. Воплощённый огонь, хаотичные потоки первородной магии. Готовность бросить всё это ревущее пламя энергии на одну цель — открыть проход для своего Пастыря.

Нет. Для Ашшери. Для той, что помнит. И для той, кого Дехаар и ждал все эти столетия. Ждал, наблюдал. Создавал.

И полюбил. Не её одну — всё, что было сутью Ассарим. Враг, который изучал врага так долго, что сам стал частью тех, с кем изначально сражался.

Это знание входило в разум Илеары само. От связи с магией Плана, от нетерпения Дехаара, от её готовности принимать любые знания. Даже те, что отравляют и выжигают душу в пепел, оставляя после себя дикие и горькие пустоши.

Она почти не ощущала другие Узлы. Сейчас они стали живыми ёмкостями, способными накапливать и тут же отдавать энергию, чтобы удержать контур стабильным. Не пустить в мир План, пока Узел Вальмерон входит в Купол через открытую рану в реальности.

«Если вы ошибётесь или если ошиблись мы — всё будет кончено очень быстро», — сказал им Фэйр перед началом миссии.

Деларан не сказал ничего. Он стоял неподвижно в дальней части зала и держал руки над накопительным план-сосудом непривычной глазу формы. Свечение охватывало и сосуд, и руки так, что разглядеть детали было невозможно. Да и не хотелось. Вероятно, вскрыл очередной неприкосновенный запас в хранилище артефактов.

Разрыв ширился. От тонкой трещины, едва заметной глазу, до неровного рубца сначала в ладонь шириной, потом в несколько. Скоро через разрыв можно будет войти…

Якорь здесь не пел. Он подрагивал, на его поверхности вспыхивали и гасли глифы, но он был нем. И даже приближение Плана не пробудило его голос.

Она оглянулась. Вбирала взглядом знакомые лица — Аврисса, Таарин, Кальдер Восс и Лашайя. Фэйр. Увидит ли снова? Впрочем, неважно. Важно запомнить. Их сосредоточенное напряжение, готовность стоять и держать до последнего. Первыми принять на себя удар Плана. Так, как Устрах. Так, как когда-то Ассарим. Именно поэтому они и способны выдержать. Именно поэтому они лучшие.

Илеара знала, что вокруг Башни другие Узлы тоже создали единую цепь. И они сейчас отдают всю энергию. Должно быть, Солл-Аран замер без подпитки: погас свет, остановились механизмы и транспорт. Оперативники и гвардия запустили по улицам патрули.

Ровный ритм их шагов по мостовой звучал в ушах, как будто его можно было услышать отсюда. Илеара слышала. И шаги солдат, и гул встревоженных голосов горожан, и даже шелест песка по камням — в пустошах снова закружили смерчи. Она слышала всё.

А потом шагнула к открывшемуся разрыву, и мир за спиной умолк разом, затих, словно исчез совсем. Искушение обернуться и проверить было велико. Но — нет.

Впереди был только Купол. Его живое сердце. Не материя и не ткань, как удобно назвали его люди. И оно ждало ту, кто помнит истину.

Тишина треснула через несколько шагов. Разошлась острейшими краями, разлетелась по сторонам. И хлынуло потоком то, что невозможно было выдержать. Устоять на ногах, устоять рассудком. Потому что ни сны, ни видения, ни подслушанные обрывки песен Якоря не могли дать и ничтожной доли того, что держал в себе Купол.

Лица и голоса, кусочки событий без начала и финала. Обрывки памяти тех, кто пытался сохранить её, будучи отрезанным от мира. Слепые, глухие и беспомощные спасители Илварина цеплялись за память, как за единственное, что помогало им удерживать Купол от распада.

Рии’ха-дэм, рии’ха-кор!

Услышь меня. Услышь нас!

Их крики обрывались на предельных нотах или угасали, как сгорающие угли. Безумие наполняло эти голоса. Оно уничтожало их медленно и неотвратимо. Так исчезает то, что перестали помнить.

Безумие обволакивало. Качалось волнами. Сначала мягко, потом затапливая с головой. Пока ещё позволяя выныривать…

Но уже не хотелось.

Огонь лизал руки Илеары. Океан мог погасить его. Убрать боль, смешать её с общей и позволить забыть.

— … За меня!

Голос — знакомый — пробился сквозь гул ударом.

— Держись за меня, Илеара! Позволь мне вести нас. Слушай меня. Только меня.

Слушать. Чужака, врага, лжеца. Слушать его, отторгая голоса своего народа. Ассарим — так называют его люди. Шелхорим — имя его.

Ашшери знает, Ашшери помнит.

— Илеара! Прошу тебя!

Жар Печати нестерпим, голос Дехаара рвёт перепонки и отгоняет волны.

— Почему так? — собственный голос заглушил всё остальное. — Почему… Ш’каа-ри. Ш’каа-ри, Дехаар.

Волны снова возобновили бег. Не хватает воздуха, не хватает слов. Ни своих, ни на ш’кар.

И будто бы руки цеплялись за неё. За края одежды, за волосы. Ощущение касаний на коже — реально. Отвратительно реально. Но это лишь иллюзия, голос в подточенном чужим безумием сознании. Или уже не чужим?

— Тааль-дэм, Ашшери, — шептал незнакомый голос. Один из тысяч.

Гас, но снова набирал силу и умолял:

— Вспомни меня, назови моё имя, прошу… Не дай мне уйти — назови имя.

Она отшатывалась, она пыталась отойти, но лишь увязала в донном песке глубже, а волны смыкались над головой. Она не могла вспомнить его имени.

И вдруг другой голос:

— Ш’каа-ри-тааль!

Сильная рука, сильный голос. Ревущее пламя пробивалось к ней сквозь толщу воды.

— Я. Я помню твоё имя. Румао. Дыхание ветра с севера. Румао.

Облегчение, хлынувшее в рассудок Илеары, было кратким, но таким светлым и чистым, что на миг исчезло всё. И сквозь пламя проступило лицо — не огненная маска, а настоящее, живое лицо. Изломанная линия губ, нахмуренные брови, мечущийся тревожный взгляд.

Илеара должна была знать. Успеть узнать, пока новый прилив не сломал опоры разума. На время или насовсем.

— Почему так, Дехаар?

— Им обещали помнить. Помнить их жертву. Но забыли. Они сходили с ума от невозможности слышать мир и себя в нём.

Ему ли не знать? И сотни лет одиночества и пустоты Дехаара накатились на неё очередной волной. Сознание, способное только размышлять, когда-нибудь начнёт пожирать себя. Раньше или позже.

— Нет, не это… Я помню обещание. Другое — как смог запомнить ты? Именно ты?

— Я смог. Я стал изучать Шелхорим. Я стал видеть их воспоминания. Я стал помнить. Это сохранило меня. Это дало мне знание.

О Шелхорим, о Куполе. И о ней?

— Ашшери. Ты запомнил её.

Облик Дехаара снова стал меняться, контуры тела дрожали, становились неровными, их охватило пламя. Он сам пламя. Удержать бы эту боль — она спасает от мягких волн, растворяющих сознание в океане безумия.

— Голос, Илеара. Слушай мой голос, позволь мне говорить с тобой.

Почему так? Почему ему нужно было позволение?

Мысль мелькнула и растворилась в чьих-то неровных видениях. Падающие статуи, когда-то держащие крыши храмов, рассыпающиеся сначала на куски, а потом в пыль. Пыль смешивалась с серебряным песком, и ветер уносил её в пустоши. На статуях были имена Шелхорим. Имена стали пылью. Память перестала быть.

— Ты враг, инкарн. Как мне идти за тобой?

Эти слова Илеара говорила и понимала, что слова не её. Они рождены не здесь, не сейчас, не в ней. Эти слова смешивались с дыханием Илеары Вальмерон, оседали на её губах, но они не принадлежали ей.

И именно это заставило её вынырнуть. Злость и боль. Пламя Печати на руке Пастыря. Лица тех, кто сейчас держит контур снаружи. Древние сущности со своими древними обидами не должны решать сейчас ничего.

— Илеара, — голос Дехаара уплывал всё дальше, тускнел и терялся. — Я был врагом. Я был.

— И она тоже — была, — прошептала Илеара. — Что мне делать, говори!

— Идём. Не отпускай мой голос, держись за него. Только за него.

И будто бы не двигалась с места, но одновременно и шла. Тяжело, как через сопротивление воды. До ощутимо ноющих от напряжения икр. Но шла за огненной цепью слов Дехаара. Каких? Сейчас было не разобрать. Да и не важны сейчас слова.

И волны расступались перед ней, открывая проход туда, где безумие Купола становилось гуще. К центру. К сердцу.

И снова увидела Якорь. Совсем близко. И здесь, в этом слое, он был другим. Он пылал. По-прежнему не пел, но все знаки и печати на его поверхности изливали алый и оранжевый свет. Нестерпимо яркий и опасный.

— Он вспомнил, Илеара, — голос Дехаара оформился в слышимые слова и звучал почти восхищённо. — Этот Якорь вспомнил, для чего мы когда-то создали его.

— Для войны, — сказала Илеара.

— Да. Чтобы стать Печатью на теле мира, через которую мы хотели войти. Но Шелхорим подчинили Якоря и возвели на них, как на опорах, Купол. Столько иронии, правда?

Нет. Илеара зажмурилась от вспышки острой боли — её Печать резонировала с Якорем, и жжение на руке становилось невыносимым. Ирония? Не то слово для цепи событий, приведших к краху двух миров. И разве важно сейчас, что чем было до Сопряжения? Или кто кем был.

Волны расступились. Пламя выжгло их, оставив лишь усиливающуюся боль.

— Дехаар…

Илеара упала на колени, глядя на предплечье, которое охватили багровые сполохи. Не было видно ни линий Печати, ни края сдвинутого вверх рукава. Только пламя.

Она кусала губы, сдерживая крик. Не сдержала. Закричала, согнулась, пряча руку между животом и коленями — не помогало.

Голоса Шелхорим встревоженно шептали вдалеке. Гулом уходящего отлива. Сейчас Илеара была бы рада, если бы их волны погасили пламя, но знала, что не погасят. Не смогут. Не это.

Это её цена за возвращение. Та, что помнит, должна вернуться. На теле той не может быть Печатей и цепей. Ашшери свободна.

— Илеара.

Дехаар присел рядом. Не огненным вихрем — человеком. Так похожим на Аурелина и таким чужим всем людям. Обхватил её за плечи, прижал к себе. Сильнее. И чем сильнее становилась боль, тем крепче сжимались руки. Не спасением — замком.

Та, что помнит, должна вернуться.

— Ты приносишь меня в жертву, — прошептала Илеара между приступами боли.

Он не ответил. Только не дал биться в своих руках, не дал вырываться. Но не мешал кричать.

И когда голос сорвался на пределе, стала вдруг тишина. Ни крика, ни боли, ни жара. И голоса тоже стихли. Были рядом, но замолчали.

Тишина обволакивала Илеару и инкарна, дарила ощущение неожиданного, невероятного покоя.

И вдруг стало очень холодно. Страх не был опознан сразу, но когда он пришёл, то превратил воздух в ледяное крошево, мешающее вздохнуть.

— Что? — тихо спросил Дехаар.

— Печать. Её… нет?

— Больше нет.

— И Узла?

Он не ответил. Встал, протянул руку, помогая подняться, а потом сказал:

— Я обещал тебе правду. Теперь — могу.

Илеара смотрела на то, как вокруг плывёт зыбкая, полустёртая реальность. Плывёт кусками и фрагментами. Башня Регистра, и не она. Улицы Солл-Арана и руины Шелхорим в одном фрагменте. Нет реальности, только образы. Есть ли вообще что-то? Может, уже и не осталось ничего, кроме иллюзии. А Илеара такая же, как Шелхорим — вплетена сознанием в Купол и давно уже сошла с ума, проживая видение за видением.

— Потому что тебе она нужна больше, чем мне? — спросила она, не глядя на инкарна. — Правда?

— Всем нам, — ответил он ровно. — Тебе нужно вспомнить Шелхорим. Ты обещала.

— А вспомнить может только Ашшери, да? Я её вместилище? Как ты вошёл в Аурелина, Ашшери войдёт в меня?

Он рассмеялся вдруг коротким горьковатым смехом. Смех надорвался быстро и быстро кончился.

— Нет. Ашшери не войдёт в тебя. Она и есть ты. Она просыпается. И тебе надо лишь помочь ей. Ты сможешь попытаться спасти наши миры, если всё получится, Илеара. Я изучал веками, я вбирал память Шелхорим, их знания, их отчаяние и надежду. Я увидел, как это возможно. Ты спасёшь нас всех.

Он говорил непривычно горячо и торопливо, словно опасался, что не успеет сказать.

— Илеара, я искал выход. Да, для инкарнов, но он же стал выходом и для всех нас. Я разыскал память об Ашшери. Я понял, что рано или поздно Купол не выдержит и нужна будет та, что помнит.

Илеара кивнула. Уже не удивляясь его горячности, уже не осуждая его расчётов. Он прав. Правда нужна всем — инкарнам, людям, Шелхорим и Ашшери. Вот только нужна ли она Илеаре? Только если для того, чтобы её жертва имела хоть какой-то смысл. Чтобы вся её жизнь имела смысл.

— И ты нашёл среди Шелхорим Ашшери. И пообещал ей что-то. А потом — может, много лет спустя — нашёл Деларана и пообещал что-то ему. Почему я? Почему такие, как я? Элиандра тоже могла стать Ашшери?

Дехаар смотрел на неё с цепким вниманием. Словно искал что-то в её глазах, лице, голосе. Надеялся разыскать.

— Ты и сама знаешь, — сказал он, наконец.

Знает? Илеара хотела было удивиться — не смогла. Знание жило в ней. Как осколки, которые неведомая магия теперь собирала обратно в целое, повернув время вспять. Осколки сцеплялись, а по пути резали всё, что попадалось — душу, разум. Илеару.

— Кровь Ассарим. Мы потомки?

— Шелхорим, — мягко поправил Дехаар. — Да. Элиандра дала нам саму идею. Мы думали, что для возвращения Ашшери достаточно носителя крови и способностей когерента. Но это оказалось не так. Нужно было собрать… гораздо больше факторов.

Факторов. И всемогущий древний инкарн, и не менее всемогущее Бюро собирали факторы для своей работы по спасению миров. Успешно, профессионально и без оглядки на этику. Этика становится ненужным фактором в деле выживания миров. Так и должно быть.

— Аурелин? — спросила она. — И он?

— Да. Вальмерон — тоже потомки Шелхорим. Ваш брак был оговорен с учётом этого. Он усиливал тебя. Он влиял на тебя. Как… вариант Узла. Так было проще.

Влиял. Ладони взмокли и стали липкими. Тело решило выдать свою память. О страхе каждый раз, когда Аурелин смотрел на неё с лёгким прищуром, словно раздумывая, каким образом наказать её нынче вечером. О боли и унижении, когда боль нужно скрывать за улыбкой, чтобы не было потом большей боли. О да, он усиливал будущего когерента, Пастыря Илеару Вальмерон. Впрочем, это мелочи, если на другой чаше стабильность Купола.

— Зачем?

Илеара спрашивала не для того, чтобы узнать ответ — она его знала. Она хотела, чтобы Дехаар сказал это вслух.

Но инкарн молчал.

— Не насилие, — сказала Илеара. — Его смерть. Вам нужна была его смерть.

— Да.

— От моей руки. Зачем?

Он помедлил, потом выдохнул резко:

— Да, так было нужно.

И добавил:

— Ашшери не проснётся от боли. Она проснётся от утраты.

— Чего?

— Всего.

Слово было сказано, правда была отдана. Ненужная уже, но слово сказанное должно было упасть между ними, как лезвие. Чтобы рассечь окончательно, разделить их так, как было задумано.

Дехаар следил. Выращивал ситуации, как садовник свои цветы — поливал, удобрял, обогревал. Но это Илеара уже знала. Не знала только, что весь этот процесс был одобрен и подписан Бюро. С момента её рождения. Вся её жизнь лишь сухие строчки в протоколе, отмеченные галочками: рождение, болезнь, брак, насилие, преступление, Контракт. Осталась одна пометка — спасение мира.

Илеара огляделась. Движение зыбких контуров исчезающей реальности почти остановилось. Якорь вибрировал, вспышки пламени в его узорах тоже притихли. Всё стало ожиданием. Тот самый момент, когда мир замер на краю пропасти в хрупком балансе. Теперь она могла видеть этот момент.

И подержать его ещё немного.

— Я удивлялась, как ты мог так любить культуру Шелхорим, — сказала Илеара. — Цитировать стихи, которые сочинял про Ушедших. Злиться на людей, собирающих осколки посуды. Ты — враг. Ты — угроза, из-за которой и была принесена жертва Шелхорим. Ты — виновник катастрофы. И ты тот, кто готов умереть за них сегодня.

— Теперь не удивляешься? — голос Дехаара снова был спокоен и даже почти ленив.

— Нет. Не только ты изучал Шелхорим. Шелхорим изучали тебя. Ашшери кормила твой лишённый восприятия разум памятью своей культуры, и ты впитывал её, прорастал в неё. А она прорастала в тебя. Договор о намерениях, прописанный стихами на древних языках. Это ведь ты придумал торговлю магией Плана в обмен на тела?

Он прикрыл глаза. Улыбка легла на его губы, словно нарисованная поверх усмешки.

— И ты не мог не полюбить, да, Дехаар? Свою Ашшери. Найденную тобой и подарившую тебе надежду. Ещё немного потерпи. Ты ждал меня слишком долго.

Когда-то синие, теперь залитые оранжевым светом глаза Дехаара широко распахнулись.

— Ашшери.

Он склонил голову.

А Илеара поняла, что видит сейчас не только его. Не только Якорь и плывущие в никуда размытые стены. Видит всё. И помнит, чем были эти стены до того, как стали ими. Помнит каждый камешек под подножием Якоря. И помнит имена тех, кто снова начинает говорить. Начинает робко, но потом всё увереннее.

Ашшери… Саар’вен… Лаайна…

— Вспомни их, Ашшери, — произнёс Дехаар. — Помоги им вспомнить себя и не дай уйти. Купол должен остаться.

— Нет. Не должен.

Он отшатнулся, как от удара. Она увидела и на короткий миг пожалела его, но тут же продолжила:

— Слишком долго. Столько столетий держать Купол слепыми, забытыми, полубезумными — за что, Дехаар? Пусть уходят. Я отпущу их. И пусть не будет ничего.

Инкарн пришёл в себя быстро. Шагнул ближе. Пламя в его взгляде разгоралось, ему вторили усилением вспышек знаки на Якоре.

— Ты готова погубить всех, Илеара? Правда, готова?

— Ашшери, — поправила она. — Хэ’ир, Дехаар. Хватит. Один вопрос я задавала себе через века. Как вышло, что весь Илварин обещал помнить жертву моего народа, чтобы хотя бы так мы могли касаться мира. Через чужие воспоминания, чужие души. Но оказалось, что помнит только один. И тот — не человек. Ты. И я хочу кричать этот вопрос: как так вышло? У меня есть ответ. Забыть было удобнее. Людям всегда удобнее забывать. Но это неважно теперь. Слушай, слушай голоса Шелхорим, Дехаар. Я слышу.

Она прислушалась и снова подтвердила себе — слышит. Теперь различает каждый: растерянный, гневный, угасающий в отчаянии.

— Слышу голоса тех, кто уходит в безумие, когда пропадает даже память. Сколько выдержал бы ты, если бы не начал говорить с Шелхорим? Хотел бы терпеливо ждать, когда твой рассудок сожрёт туман забвения? Этот мир не должен быть оплачен моим народом. Тем более, если мир позабыл наши имена.

Она улыбнулась.

— Иногда поражение — это лучший выбор, Дехаар. Прими это. Давай примем это вместе.

Она шагнула к нему навстречу. Теперь они снова стояли так близко, как когда-то в сопряжении. В учебных тренировках или закрывая очередной прорыв. Или плечом к плечу перед взбесившимся артефактом Плана. Это ведь тоже память? И она тоже есть. Как есть и Илеара Вальмерон. Всё ещё где-то здесь. В тени той, что помнит, но ещё не слившаяся с её тенью. И есть те, что снаружи. Они не помнят Шелхорим, но они готовы отдать свои жизни за то, чтобы жил мир.

И Ашшери не должна решать за всех. Никто и никогда не должен решать за всех.

— Мы спросим их, Дехаар. Я обещала спросить — хотят ли они остаться. Пусть уйдут те, кто хочет уйти. Пусть останутся те, кто хочет остаться. Пусть это будет их выбором.

Илеара ждала, что изнутри поднимется протест. Что сожмётся горло и словам не дозволят выйти. Та, что пришла на зов Дехаара и вошла в разум Илеары не спросясь — по праву — должна была возражать и спорить. И править. Но лишь чуялась где-то на краю сознания прохладная и снисходительная усмешка. И пусть.

Никто и никогда не должен иметь такого права — говорить от имени всех.

Хлынуло снова. Торопливо, жадно. Голоса тянулись и просили, захлёбывались нетерпением и страхом не успеть. Тянули и терзали — как выдержать?

Но выдерживала. Почти не разбирая потоки, видела и отдельные нити. Расплетала их и отпускала те, что рвались уже очень давно. И была мысль, было пришедшее знание — не от Ашшери, откуда-то ещё. Вот её дело. Вот зачем Илеара Вальмерон, Пастырь первой категории. Если и был в ней смысл, то только этот — выбранный ею самой.

«Ш’каа-ри-тааль. Я помню твоё имя», — шептала она в сердце из переплетённых душ. И помнила. И слышала каждое. И каждое спрашивала.

И исчезали, и растворялись нити, вспыхнув напоследок тусклым огоньком. И оставались другие, набирая свечение. Оставались держать, простив забвение, не обесценив былую жертву. Принося новую, пусть и совсем ненадолго.

Илеара не судит. Илеара слышит и принимает выбор. Илеара не будет думать о том, что это бессмысленно.

Она ещё слышала отголоски, когда снова повернулась к Дехаару.

— Теперь всё, — сказала она.

Инкарн смотрел на неё, и лицо его дрожало и расплывалось.

Действительно всё.

Илеара не отводила взгляд от глаз, где синеву сменило пламя. И пришла мысль. Чужая. А потом ещё одна. И ещё. И новый поток рванулся в её разум.

Попыталась закрыться — не смогла. Не разрешила себе. Илеара слышит.

Неправильно. Она ошиблась. Ашшери ошиблась. Её милосердие — ошибка. Люди погибнут первыми. Потом инкарны потеряют мир, за который цеплялись столько столетий. И не останется победителей, которые смогут понять цену милосердия.

Неправильно. Надо было удержать их. Надо было заставить. Если понадобится — ещё на сто лет. На тысячу. На столько, сколько потребуется.

Так было правильно.

Дехаар. Его мысли вторгались в голову Илеары так же жадно и нетерпеливо, как мысли Шелхорим до этого. Она прикрыла глаза и позволила им быть.

Я знал это раньше, чем люди научились строить первые стены. Я знал это, когда планировал захват Илварина. Знал, когда увидел Шелхорим. Когда понял, что они собираются сделать. Когда века спустя нашёл Деларана.

И впервые увидел маленькую девочку, способную однажды стать Ашшери.

И решил, что имею право ждать. Имею право вмешиваться. Имею право позволить одному человеку сломать другого, если из осколков можно собрать то, что спасёт мир.

Я знал. И я ошибался тоже.

Она спросила их. А потом приняла ответ. Даже если ответ уничтожит всё. Безумие. Человеческое, нелепое безумие. Не милосердие Ашшери. Выбор человека. Купол не выдержит потери и части душ. Но ей важно, чтобы потеря была добровольной. В чём смысл?

— В чём смысл, Илеара? — спросил он вслух.

— В достоинстве, — ответила она тихо. — В праве выбирать самому.

— Выбирать, зная, что выбор ничего не поменяет?

— Особенно — если так, Дехаар.

И отвернулась. Всё сказано и всё сделано. Рука Дехаара тяжело легла ей на плечо.

Он не хотел, чтобы она отворачивалась. Но разве мог заставить? Мог только позволить себе коснуться. Рука словно сама потянулась и сжала плечо.

Дехаар усмехнулся. Илеара дала выбор всем. Но не ему. Или дала?

Но разве мог спросить?

Мог только думать, чем способен помочь сейчас, когда не поможет даже та, что помнит. Ашшери отступила, сдалась. Может быть, снова ушла. В конечном итоге скоро всё закончится, а значит, её воля исполнится.

Но Дехаар никогда не умел смиряться. Ему не нужно позволение на выбор. И на решение тоже.

И оно пришло само. Яркое, как пламенные реки Инкаранна — его родного мира, который он почти забыл. Зато помнил другой.

Не отменить решения. Не заставить Шелхорим остаться. И, конечно, не попытаться изменить их выбор.

Но сделать так, чтобы он оказался возможен.

Голоса вокруг менялись. Нити Купола дрожали и рвались одна за другой. Дехаар чувствовал каждый разрыв и знал, что будет дальше. Знал устройство Якорей и язык Шелхорим. Помнил все имена и их смыслы. Видел белые, сверкающие города — такие изящные, лёгкие. И не верится, что они сделаны из камня. Сады и стихи, высеченные на вазонах и постаментах. Поющие камни в мостовых.

Лица тех, кто давно забыл собственные лица.

Он помнил. Слишком много помнил, а знал ещё больше. Достаточно для того, чтобы вернуть. Он был живым архивом Шелхорим все эти столетия. Не для того ли?

Уходящие не оставляли дыр. Они обрывали связи. Купол слабел не потому, что в нём становилось меньше душ, а потому, что оставшиеся переставали помнить, кем были друг для друга. Переставали быть единым плетением, и ткань расползалась.

Дехаар мог вернуть им не силу и не желание удерживать Купол дальше. Не мужество и не жертвенность. Просто память. А память снова свяжет то, что ещё осталось. Он надеялся, что так будет.

Но инкарны не хранят память отдельно от себя. Нет полок в душе. Нет возможности вынуть одно воспоминание и оставить другое. Память — это структура. Связи и то, что делает сознание именно этим сознанием. Остаться после тем, кем был, невозможно. Насколько остаться вообще, Дехаар не знал.

И впервые за очень долгое время это не имело значения.

Ашшери. Уйдёт тоже. Ожидание и обещание. Девочка в снах. Илеара? Он не знал. Если всё выросло из памяти Шелхорим, память унесёт с собой и это. Возможно, не только события. Причины. Цели и желания. Всё, что веками вело его сюда.

Но… и это не имело значения. Илеара слышит, Илеара принимает выбор. Примет и его выбор тоже.

— Сопряжение, Пастырь, — сказал он, убирая руку с её плеча.

Она вздрогнула, обернулась и в её глазах качнулся вспыхивающий тревожными огоньками Купол. Но не удивилась. Не возразила — поняла. Только спросила:

— Без Печати?

Дехаар рассмеялся. Она неуверенно улыбнулась в ответ. Потом улыбка стала ярче.

— Сопряжение, — сказала она.

Протянула ладонь к его груди. Ладонь была маленькой, но жаром полыхнуло так, что волна поднялась к горлу и лишила дыхания. И Дехаар не успел сказать, что хотел. Что должен был сказать обязательно. Не смог и теперь уже не скажет.

Но видел перед собой глаза Илеары, в которых жило совсем новое и непривычное ей чувство. Надежда.

И этого было достаточно. Он зажмурился и раскрыл себя. Для неё. Для них.

Для надежды.