Двигаться в глубь Цитадели оказалось непривычно — почти весь сегодняшний день прошёл в одной точке, у Тереспольских ворот, где каждый камень я уже успел если не запомнить, то хотя бы почувствовать кожей. Здесь, дальше от границы, разрушения были не менее серьёзными, но какими-то другими: не свежими воронками от прямого боя, а тем методичным, безадресным крошевом, которое оставляет после себя многочасовой артиллерийский обстрел по площадям.

Кольцевая казарма, которую я до сих пор видел только фрагментами из разных бойниц, тянулась вдоль всего внутреннего периметра острова — длинное, некогда внушительное здание, теперь зияющее провалами там, где снаряды нашли себе цель. Между завалами кое-где виднелись фигуры — бойцы, перебегающие от одного укрытия к другому, женщина, торопливо тащившая узел с вещами куда-то в сторону подвалов, старик в исподнем, зачем-то пытавшийся спасти из разрушенного окна горшок с цветком, будто этот горшок имел сейчас хоть какое-то значение.

Панкратов вёл нас уверенно, срезая через полуразрушенные внутренние дворики, огибая завалы с той лёгкостью человека, который тридцать лет прослужил именно в этих стенах и знал их, кажется, лучше, чем собственную квартиру. Мы миновали два каземата, откуда доносились детские голоса — приглушённые, испуганные, но живые, — и я поймал себя на том, что эти голоса подействовали на меня сильнее, чем вид любого количества сегодняшних потерь. Смерть взрослых мужчин с оружием в руках — это, в каком-то смысле, условие профессии. Испуганный детский голос из-под завала — нет.

— Тут семьи комсостава прячутся, — тихо пояснил Панкратов, заметив, куда я смотрю. — И не только комсостава. Считай, полгарнизона с жёнами и детьми жило. Теперь вот это всё.

Колодец обнаружился во внутреннем дворе, зажатом между двумя крыльями казармы — старая каменная кладка, ворот с цепью, до тошноты мирная деталь посреди всего этого ада. У колодца уже толпилось человек десять — в основном женщины, один пожилой боец с винтовкой за плечом, явно приставленный охранять порядок, и заправляла всем этим невысокая, крепко сбитая женщина лет сорока пяти, повязанная простым платком, которая командовала очередью с авторитетом, которому позавидовал бы иной старшина.

— По одному ведру, не толпимся! — покрикивала она. — Мария, твой малой пусть у стены сидит, нечего ему тут под ногами тереться. Следующий!

— Клавдия Егоровна, старшины Мельникова жена, — вполголоса представил её Панкратов, пока мы пристраивались в некое подобие очереди. — Она тут с самого утра порядок держит, не хуже коменданта.

— А сам Мельников где? — спросил я.

— У Холмских ворот, с самого утра, — Панкратов помрачнел. — Не знаю, жив ли. Она тоже не знает, но виду не подаёт, вон, порядок наводит вместо того, чтобы волноваться, и, наверное, это единственный способ не сойти с ума в её положении. Мы с ним, кстати, знакомы ещё с финской — вместе призывались когда-то, давно это было, кажется, в другой жизни.

Одна из женщин впереди нас, немолодая, с обветренным лицом, повернулась и посмотрела на наши гимнастёрки и оружие с плохо скрываемой надеждой.

— Сынки, а правда, что подкрепление идёт? Люди говорят, будто с Минска войска движутся, вот-вот подойдут.

Я не знал, что ответить — правды не знал никто из нас, а врать в лицо человеку, ищущему хоть каплю надежды, оказалось неожиданно трудным делом, куда труднее, чем врать вооружённому противнику.

— Не могу сказать точно, — ответил я честно. — Но связь налаживают, информация идёт. Держитесь.

Ответ вышел уклончивым и не слишком убедительным даже на мой собственный слух, но женщина всё равно кивнула с благодарностью — видимо, ей достаточно было и этого.

Очередь двигалась медленно, но двигалась. Мы были уже почти у самого колодца, когда женщина, набиравшая воду перед нами, — молодая, с косынкой, сбившейся на затылок от усталости, — вдруг охнула коротко и как-то неловко, будто оступилась, и осела на землю рядом с ведром, из которого, накренившись, полилась только что набранная вода.

Секунду никто не понимал, что произошло. Мгновение растянулось неестественно — как это всегда бывает перед тем, как мозг успевает обработать что-то, чему он отказывается верить. Потом кто-то закричал, и я уже видел — маленькая, аккуратная дырка чуть выше ключицы, и то, как быстро натекает тёмное на светлую ткань кофты, и то, как женщина, сидя на земле, растерянно смотрит на собственную кровь, будто не может понять, откуда она взялась.

— Снайпер! — заорал я, хватая Гришу за шиворот и утаскивая за выступ стены. — Всем в укрытие, живо!

Выстрела я не услышал — то ли слишком далеко, то ли звук потерялся в общем фоне обстрела, — и это было хуже всего: подтверждение того, что бьют издалека, прицельно, и что этот конкретный охотник свою работу знает.

Панкратов уже тащил раненую — живую, судя по тому, что она стонала и пыталась зажать рану сама, — за тот же выступ стены, где укрылись мы. Клавдия Егоровна, невзирая на выстрелы, металась между людьми, распределяя, кому куда бежать, с хладнокровием человека, для которого паника попросту не входила в список доступных реакций.

— Куда бил? — спросил я у неё, когда она наконец оказалась рядом с нами.

— Не знаю я, откуда бьют! Первый раз сегодня такое.

Я высунулся на секунду — ровно настолько, чтобы оценить углы, — и тут же нырнул обратно. Судя по тому, как легла раненая, и по тому, что колодец расположен в довольно узком дворе-колодце в буквальном, а не только водном смысле слова, выстрел пришёл откуда-то сверху и издалека — вероятнее всего, с уцелевшей части одного из внешних зданий за периметром, откуда простреливался этот конкретный угол двора через специфический просвет между разрушенными постройками.

Я прикинул расстояние на глаз — метров четыреста, может, пятьсот, — и сразу понял, почему стрелок выбрал именно эту позицию: с такого расстояния его саму невозможно было заметить невооружённым глазом, а вот весь двор колодца просматривался как на ладони. Классическая охотничья засада, только вместо дичи — люди с вёдрами. Работал он явно не из обычной винтовки образца прошлого века — судя по кучности и дальности, оптика у него была приличная, а рука — тренированная, и это означало, что перед нами не случайный ефрейтор с хорошим глазом, а кто-то, кого специально этому обучали.

— Это не случайный обстрел, — сказал я скорее себе, чем кому-то ещё. — Это конкретно по колодцу бьют. Кто-то там, на том берегу или у форштадта, догадался, что вода — это то, без чего мы долго не протянем, и выставил стрелка именно сюда.

— Уже второй день так, — тихо сказала Клавдия Егоровна, забившаяся рядом с нами за тот же выступ стены. — То есть второй раз за сегодня, я хотела сказать. Первый раз утром попугал, никого не задел, мы решили — случайность. Видно, не случайность была.

— И что теперь? — спросил Гриша, бледный, но, кажется, уже привыкающий не терять голову от одного только страха, что было, наверное, самым скверным следствием сегодняшнего дня: люди привыкали к тому, к чему привыкать не следовало бы никому.

— Теперь думаем, — сказал я.

Мыслей было немного, и ни одна не радовала. Ждать темноты означало ждать ещё несколько часов, которых у обезвоженного гарнизона попросту не было. Идти напролом означало подставляться под выстрел, надеясь, что снайперу не хватит времени или везения перезарядиться и прицелиться заново. Оставался третий вариант, самый неприятный, но и самый разумный: разделить внимание стрелка.

— Панкратов, у тебя есть что-нибудь, что можно бросить или покатить через двор — не человека, что-то другое, что привлечёт взгляд?

Он на секунду задумался, потом кивнул на пустое ведро, брошенное раненой женщиной.

— Покатим ведро через двор, стрелок либо клюнет на движение, либо решит не тратить патрон на явную приманку. Секунды две-три у нас будет в любом случае, потому что даже если не клюнет — на осознание, что это не человек, ему нужно время.

— А если он не один? — спросил Гриша.

— Тогда нам сегодня очень не повезёт. Но чаще всего таких стрелков выставляют по одному — тяжело маскировать больше одной позиции на такой узкий сектор.

План был грубым, наспех слепленным из подручных средств и чистой необходимости, но ничего лучше время придумать не позволяло. Панкратов и Гриша заняли позиции у выхода из-за укрытия, готовые рвануть к колодцу по моей команде. Я взял на себя ведро — точнее, обязанность его катить, — рассудив, что если стрелок всё же среагирует именно на меня, лучше пусть реагирует на того, у кого меньше шансов словить пулю по глупости.

— Ждём, пока он расслабится, — сказал я. — Хороший стрелок после промаха или удачного попадания какое-то время держит позицию неподвижно, наблюдает, ждёт следующую цель. Нам нужно, чтобы он решил, что все разбежались и больше сегодня желающих не будет. Тогда внимание чуть просядет.

Тянулись, наверное, самые долгие две минуты за весь день — считая утренний бой у моста. Двор молчал, если не считать далёкого гула канонады и тихих всхлипов раненой женщины, которую оттащили ещё дальше в укрытие.

— На счёт три. Раз, два…

Я толкнул ведро через двор изо всех сил, оно покатилось, дребезжа и подпрыгивая на неровностях, — и одновременно рванул сам, но не за ведром, а в сторону, к следующему укрытию, петляя, как учили когда-то очень давно и очень далеко отсюда.

Выстрел раздался — на этот раз я его услышал, глухой, одиночный хлопок откуда-то со стороны разрушенного здания за периметром, — и пуля выбила искры из брусчатки там, где секунду назад катилось ведро.

Клюнул. Секунды, которые он потратил на осознание ошибки и перезарядку, оказались ровно тем временем, которое требовалось Панкратову и Грише, чтобы долететь до колодца, зачерпнуть, набрать сколько успеется, и метнуться обратно под прикрытие. Второго выстрела не последовало — то ли стрелок понял, что упустил окно, то ли решил поберечь позицию, раз уж план с приманкой был раскушен.

Получилось не идеально — Гриша расплескал половину своей канистры на обратном пути, оскальзываясь на мокрых от чужой воды камнях, — но получилось. Фляги, канистры, злополучный цинк из-под патронов — всё это теперь было заполнено настолько, насколько позволила спешка и общая паника ситуации.

Раненую женщину — она, как оказалось, была женой одного из бойцов, охранявших колодец, и звали её Люба, что почему-то отозвалось у меня неприятным холодком, потому что Люська, та самая, из пекарни, о которой всё утро говорил Тимофей, тоже была Люба, а мир и без того сегодня выдался слишком тесным для подобных совпадений, — раненую женщину Клавдия Егоровна с помощью пожилого бойца потащила в сторону ближайшего медицинского пункта, устроенного, видимо, где-то в подвалах казармы.

Я невольно подумал, что где-то в этой же крепости, может быть, буквально в соседнем каземате, сидит сейчас настоящая Люська из пекарни и не знает, что в паре сотен метров от неё только что ранили тёзку, и что список имён, которые сегодня будут произнесены с ужасом и болью, к вечеру наверняка разрастётся настолько, что перестанет казаться просто списком, а превратится в нечто вроде фонового шума этой войны.

— Спасибо, — бросила Клавдия Егоровна нам на ходу, не останавливаясь. — За воду и за то, что не сбежали, когда стрелять начали.

Мы не сбежали, потому что бежать было, по большому счёту, некуда — но озвучивать эту мысль вслух не хотелось, благодарность стоило принимать молча.

Обратный путь дался легче, чем путь туда, — не физически, тяжёлые канистры давили на плечи не хуже амуниции, — а морально: самое страшное было уже позади, и оставалось просто дойти. Гриша всю дорогу молчал, явно прокручивая в голове те несколько секунд у колодца, и я решил не лезть с разговорами — иногда человеку нужно просто самому переварить пережитое, без посторонней помощи и без чужих утешительных фраз, которые в такой момент только раздражают.

Он заговорил сам, метров через триста, когда обрывистое дыхание чуть выровнялось.

— Товарищ ефрейтор, а вот эта, у колодца… она выживет?

— Не знаю, Гриша. Рана не в грудь и не в живот, это хорошо. Дальше — как довезут, как быстро окажут помощь.

— Я просто подумал… если бы мы на секунду раньше подошли, или на секунду позже, могло ведь и меня так же. Или вас. Или Панкратова.

— Могло, — согласился я, не видя смысла врать ему в утешение. — На войне вообще многое решают секунды, которые от тебя не зависят. Смириться с этим — тяжело, но необходимо, иначе с ума сойдёшь, пытаясь просчитать все варианты заранее.

Гриша кивнул, обдумывая это, и остаток пути прошёл уже немного бодрее — не потому, что мысль была особенно утешительной, а потому, что иногда простое признание правды помогает больше, чем любое приукрашивание.

На полпути нам встретился боец, бежавший в противоположную сторону с тем характерным выражением лица, которое я уже научился за сегодня безошибочно расшифровывать как «несу срочные новости, и новости эти не из приятных».

— От Тереспольских? — окликнул его Панкратов.

— Оттуда, — боец притормозил на секунду, тяжело дыша. — Немцы опять зашевелились, миномёты бьют, погуще прежнего. Лейтенант ваш велел передать: если несёте воду, поторопитесь, а то, боюсь, скоро будет не до водопоя.

— Много их? — спросил Панкратов.

— Не разглядел толком, не до того было. Но готовятся серьёзно, это точно. Может, час у нас есть, может, меньше.

Новости придали ногам заметное ускорение, невзирая на общую усталость и тяжесть груза. Остаток пути мы почти бежали, расплёскивая драгоценную воду с каждым неровным шагом, но, кажется, всем было одинаково ясно: лучше принести на литр меньше, чем не успеть вообще.

Добрались до знакомого уже пролома в стене — насквозь мокрые от расплёсканной воды, с гудящими от быстрой ходьбы ногами, — и Тимофей, завидев нас, буквально взвыл от облегчения, тут же кинувшись помогать заносить канистры внутрь.

— Живы! А то я тут уже всякое себе напридумывал, особенно когда стрельба со стороны казарм послышалась.

— Долетело даже сюда? — удивился я.

— Не сама стрельба — эхо какое-то, я толком не разобрал, что это было, но не понравилось мне сразу.

— Вода есть, — сказал я, опуская свою ношу на пол каземата с ощущением, что это, наверное, самая тяжёлая вещь, которую я поднимал за сегодняшний бесконечный день, хотя поднимал я, объективно говоря, вещи и потяжелее. — Правда, добыча обошлась в одну раненую женщину у колодца. Снайпер там засел, специально по водоносам бьёт.

Тимофей помрачнел, разливая воду по кружкам с бережностью, какой я от него прежде не замечал, — будто разливал не воду, а что-то куда более ценное, что, впрочем, в сложившихся обстоятельствах было чистой правдой. Раненых, скопившихся у нас в каземате за день, напоили в первую очередь — вода, судя по всему, действовала на них едва ли не лучше самой перевязки, во всяком случае, взгляды у людей заметно прояснились.

Соколов, отвлёкшись от чего-то в дальнем углу — судя по всему, от разговора с Куртом, который так и не прекращался, — коротко кивнул нам и тут же вернулся к делу, но что-то в его позе, в напряжении плеч подсказывало: пока мы бегали за водой, здесь тоже происходило что-то, требовавшее внимания.

— Немцы снова готовятся, — сказал он, не оборачиваясь. — На этот раз, судя по звукам, серьёзнее, чем в прошлый. Возможно, подтянули что-то посерьёзнее миномётов — гул от моторов слышен, а моторы просто так не гоняют.

Я подошёл ближе, невольно напрягшись при слове «моторы» — если Соколов имел в виду то же, что и я, речь могла идти о бронетехнике, а против бронетехники наш скромный арсенал из пулемёта, гранат и трофейного карабина выглядел откровенно жалко.

— Танки? — спросил я напрямую.

— Не знаю точно. Но что-то тяжёлое и на колёсах или гусеницах — это не пехотный шум, это я вам как топограф в прошлом говорю, слух на подобные вещи у меня профессиональный.

В каземате стало тихо — той особой тишиной, которая наступает, когда всем присутствующим одновременно приходит в голову одна и та же неприятная мысль, но никто не спешит озвучивать её первым.

— У нас есть вода, чтобы это пережить, — сказал наконец Соколов. — Это уже хорошо. Вопрос в том, хватит ли для этого всего остального.