Каземат встретил меня тем же гулом, только чуть более привычным — крепость, кажется, успела перейти от паники к какому-то нервному, звенящему распорядку, в котором обстрел стал просто фоном, а не событием.

Тимофей вскинулся, увидев меня в проёме, и на лице у него отразилось сразу всё: облегчение, злость и что-то вроде «я же говорил, что дурак».

— Живой! Я почти решил, что тебя… — он не договорил, просто хлопнул меня по плечу так, что чуть не свалил с ног. — Ну как она?

— Жива. Госпиталь тоже пока держится, но еле-еле. Крыло одно уже разбито.

— А ты сам? На тебе лица нет.

— Бегал много. Расскажу потом, если будет это самое «потом».

Ковалёв, всё ещё бледный, но заметно менее одеревеневший, чем утром, кивнул мне из-за пулемёта почти по-товарищески — видимо, статус «тот, кто научил меня заряжать ленту, пока в меня не попали» давал определённые привилегии.

— Тут пока тихо было, товарищ ефрейтор, — доложил он с гордостью человека, которому наконец было что доложить. — Два раза постреливали издалека, но так, для порядка. Мы даже успели ленты набить, все, сколько было пустых коробок.

— Молодец. Вот это по-настоящему полезная новость.

Соколова на месте не оказалось — обходил соседние точки, проверял, кто ещё жив и держит связь. Ждать пришлось минут десять, которые я потратил, пересказывая Тимофею и Ковалёву новости: что творится не только у нас, что вся граница полыхает одинаково, что где-то там, за пределами нашего маленького участка, капитан по фамилии Дорохов уже пытается собрать оборону Волынского укрепления в кулак.

— Вся граница, — повторил Тимофей медленно, будто пробовал слова на вкус и находил их несъедобными. — То есть это не немцы с ума сошли и решили попугать. Это по-настоящему.

— По-настоящему, — подтвердил я.

Соколов вернулся не один — с ним пришли трое незнакомых бойцов с сажей на лицах и явным облегчением людей, которые наконец нашли, к кому прибиться. Одного из них, младшего сержанта, я узнал: та самая троица от разбитой повозки, которую я отправил сюда по дороге от госпиталя.

— Твои знакомые, Волков? — Соколов кивнул на них, и в голосе слышалось что-то похожее на одобрение. — Говорят, их сюда направил ефрейтор из пулемётного расчёта. Хорошо сделал — у нас каждая винтовка на счету, а эти хотя бы стрелять умеют, в отличие от половины того, что ко мне сегодня прибивается.

Я передал ему то, что просил Дорохов: держаться, но по возможности стягиваться к центру, если станет совсем туго; и что это не пограничный инцидент, а война по всей линии, от Балтики до Чёрного моря.

Соколов слушал, не перебивая, и лицо у него становилось всё более сосредоточенным — не испуганным, именно сосредоточенным, как у человека, который уже понял основную часть новостей сам и просто нуждался в подтверждении.

— Мы и так на важной точке, — сказал он наконец. — Тереспольские ворота — это вход в Цитадель, дальше отступать особо некуда, разве что внутрь самой крепости. Значит, будем держать здесь, пока можем, и подбирать всех, кого можем подобрать по дороге. — Он посмотрел на троицу транспортников. — Как у вас с патронами?

— Негусто, товарищ лейтенант.

— У всех негусто. Разберёмся.

Не прошло и десяти минут, как в каземат ввалился старшина Панкратов — без пилотки, с забинтованной наспех кистью, но с прежним командным рыком, который, кажется, не могла заглушить никакая артиллерия на свете.

— Товарищ лейтенант! Ещё пятерых привёл, из разных рот, все растеряли своих. И вот это ещё нашёл по дороге. — Он кинул на пол возле пулемёта два цинка с патронами и связку гранат. — Со склада у Северных, там от здания одни стены остались, а цинки почему-то целые. Забрал, пока кто другой не забрал.

— Хозяйственный вы человек, старшина, — заметил Соколов почти весело.

— Так точно, товарищ лейтенант. Тридцать лет в армии, всякого насмотрелся, но чтобы прямо с утра — такого не припомню. Даже германскую войну мальчишкой застал, и то не так страшно было, как сегодня. — Панкратов покосился на меня, задержал взгляд на секунду дольше обычного, но ничего не сказал, просто кивнул и пошёл распределять новоприбывших бойцов по позициям с той же деловитой уверенностью, с какой утром гонял роту на зарядку.

Пятеро незнакомых бойцов и старшина с двумя цинками патронов — это было не спасение, но это было куда лучше, чем ничего. Наш маленький гарнизон у Тереспольских ворот незаметно вырос почти вдвое за какие-то полчаса, и я поймал себя на мысли, что это уже не случайность, а результат — маленький, кривой, но результат.

Затишье, которое всё это время держалось на удивление стабильно, начало ломаться примерно через полчаса. Сначала — просто ощущение, что противоположный берег как-то оживился: мелькание фигур за руинами Тереспольского форштадта, отблески металла там, где раньше было пусто.

Потом Тимофей, дежуривший у бойницы, присвистнул — тихо, одними губами, но я расслышал даже сквозь гул.

— Андрюха. Глянь-ка.

Я подполз к соседней бойнице.

То, что утром было редкой цепью в пятнадцать-двадцать человек, теперь выглядело серьёзнее на порядок. Я насчитал не меньше полусотни фигур, рассредоточенных вдоль берега, и, что хуже, среди них угадывались характерные силуэты пулемётных расчётов, устанавливающих позиции для поддержки атаки, а не для одиночной перестрелки.

— Это не разведка, — сказал я тихо, скорее себе, чем Тимофею.

— А что тогда?

— Тогда это будет по-настоящему.

Соколов, когда я доложил, отреагировал коротко и по делу — разослал бойцов по остальным бойницам каземата, велел приготовить всё, что было под рукой из гранат, и лично проверил, что вода в кожухе нашего «максима» долита под горлышко.

— Экономьте патроны с самого начала, — сказал он, обходя позиции. — Если это действительно полсотни человек с пулемётной поддержкой, бой будет не на пять минут, а на сколько потребуется. Так что сразу настраивайтесь на длинную историю, а не на короткую.

Один из новоприбывших — молоденький, конопатый, представившийся то ли Гришей, то ли Гришиным, я не расслышал в общем шуме, — устраивался у соседней бойницы с винтовкой так неловко, что было ясно: держал он её в руках без особой практики.

— Первый раз стрелять по живым людям? — спросил я, не то чтобы желая смутить, а больше чтобы понять, на кого можно рассчитывать.

— Первый, товарищ ефрейтор, — признался он, не отводя взгляда. — Но я стрелять умею. На учебных стрельбах хвалили.

— Мишень не стреляет в ответ. Это разница, и немаленькая. Но ты справишься — просто дыши и не думай, что там на том берегу тоже чья-то мать плакать будет. Сейчас не время для такой философии.

Совет вышел жёстче, чем я планировал, но парень как будто немного успокоился — не от философии, а просто от того, что кто-то говорил с ним спокойным голосом посреди всего этого грохота.

Начали они с миномётов — три или четыре глухих хлопка где-то за руинами форштадта, а потом воздух завыл, и я успел только заорать «Ложись!», прежде чем первые мины легли перелётом, взрыв земли метрах в пятнадцати за нашей спиной.

Вторая серия легла ближе. Третья — совсем близко, так, что каземат тряхнуло и с потолка снова посыпалась пыль вперемешку с мелкой кирпичной крошкой. Кто-то из новоприбывших вжался в угол с побелевшим лицом, и я не мог его за это винить — привыкнуть к тому, что земля под тобой ходит ходуном, невозможно ни за час, ни за сутки, а можно только научиться работать, несмотря на это.

— Пристреливаются, — крикнул я. — Значит, сейчас пойдут.

И они пошли.

Не той жидкой цепью, что утром, — плотными группами, перебежками, с прикрытием: пока одна группа продвигалась, вторая держала наш каземат под огнём, не давая толком поднять голову. Кто-то грамотный командовал этой атакой, и грамотность эта ощущалась в каждой детали.

— Огонь только по команде! — рявкнул я, хотя грохот стоял такой, что не уверен, услышал ли меня хоть кто-то за пределами метра. — Береги патроны, бей короткими!

Подпустил их ближе, чем в первый раз, — утренний трюк с серединой моста здесь уже не срабатывал, потому что в этот раз они не жались плотной цепью к одной точке переправы, а расползались широкой дугой по всему берегу, явно наученные горьким опытом первой вылазки. Первая группа броском преодолела последние метры до кустарника у самой воды, и именно тогда я открыл огонь.

«Максим» захлебнулся длинной очередью — куда длиннее, чем позволяла экономия, но иначе первая группа успела бы залечь в мёртвой зоне, недоступной для нашего угла обстрела. Троица транспортников, вооружённая винтовками, била с флангов, и на секунду мне показалось, что мы удерживаем ситуацию.

Гриша — или Гришин, я так и не выяснил — стрелял рядом со мной короткими, испуганными очередями, но стрелял, и, когда один из немцев поднялся для броска гранаты слишком близко к нашей стене, именно Гриша снял его вторым выстрелом, после того как промазал первым. Не героически, не красиво — руки у него тряслись так, что затвор он передёргивал через раз, — но снял, и граната упала недоброшенной, взорвавшись без всякого толку на полпути.

Показалось.

Пуля, прилетевшая явно не с той стороны, откуда я ждал, ударила Ковалёва в плечо — я услышал не выстрел даже, а звук удара, влажный и короткий, и мальчишка молча осел на пол каземата, будто у него разом вынули все кости.

— Ковалёв!

Ответа не было — он был в сознании, судя по тому, что зажимал плечо ладонью и очень старательно, очень тихо матерился сквозь зубы, но сил на что-то большее у него явно не осталось.

Решение пришлось принимать быстрее, чем хотелось бы: бросить пулемёт и заняться раненым или продолжать держать берег, пока вторая группа немцев не воспользовалась заминкой. Я выбрал третий вариант, потому что первые два были одинаково плохими.

— Тимофей! Перевязку ему, жгут выше раны, если кровит сильно — и назад к бойнице, как сможешь!

— Не выше локтя время засекай, а то руку без надобности отхватят потом, если долго провозится с эвакуацией! — крикнул я вдогонку, потому что где-то в голове — своей ли, Волкова ли — отчётливо всплыло, сколько именно минут можно держать жгут затянутым, прежде чем начнутся необратимые вещи. Гриневич предупреждал: бинтов и морфия в госпитале в обрез, значит, каждую минуту без нужды дёрганного жгута нужно было экономить не хуже патронов.

Сам я не прекращал огонь ни на секунду — по крайней мере, не больше, чем требовалось для смены ленты, — потому что вторая группа немцев, увидев заминку, действительно рванула вперёд, и остановить их сейчас означало не дать заминке стать катастрофой.

Бой этот тянулся куда дольше двух предыдущих — не минуты, а, кажется, четверть часа, а то и больше, и к его концу лента в коробке закончилась, и вторая тоже, и я стрелял из последней, экономя каждую очередь так, будто от неё зависела вся крепость целиком, что, по сути, было не так уж далеко от истины.

Немцы откатились, когда до полного исчерпания нашего боекомплекта оставалось, наверное, минут пять, — забрали не всех своих, оставив на берегу и в воде тела, которые я старался не пересчитывать, потому что подсчёт ничем хорошим не заканчивался.

Ковалёв, когда я наконец смог к нему подойти, был бледным до синевы, но в сознании — Тимофей успел затянуть жгут и перебинтовать рану достаточно туго, чтобы кровь хотя бы не хлестала.

— Т-товарищ ефрейтор, — прошептал он, узнав меня, — я всё сделал… как вы говорили… с лентой…

— Всё сделал правильно, — сказал я, и голос у меня, кажется, дрогнул чуть больше, чем я планировал. — Теперь твоя работа — просто не помирать. Справишься?

Он попытался улыбнуться, получилось плохо, но получилось.

— Постараюсь, товарищ ефрейтор.

Тимофей, закончивший перевязку, отвернулся быстрее, чем нужно было, и я увидел, как он украдкой провёл рукавом по лицу — то ли пот вытирал, то ли что другое, разбираться было не время.

Одного из троицы транспортников — того самого младшего сержанта — я отправил сопровождать Ковалёва в госпиталь, туда же, куда раньше ушёл Прохоров. Больше в каземате смысла ему находиться не было — раненый, обезоруженный собственной раной боец только отвлекал бы внимание тех, кто ещё мог держать оружие.

Когда носилки — сооружённые из шинели и двух винтовок — унесли за угол, я позволил себе ровно одну секунду настоящей злости. На войну, на немцев, на весь этот длинный, бесконечный день, который ещё даже не дошёл до полудня. Секунда закончилась, и я вернулся к пулемёту — проверять, сколько лент у нас осталось, потому что злость патронов не считает, а мне это было нужно сделать за неё.

Соколов подошёл, когда я закончил считать. Лент оставалось на один серьёзный бой, максимум два, если экономить как никогда.

— Плохо, — констатировал он, выслушав доклад. — Патронов нет, подкрепления нет, связи нет. Хорошо хоть, что они пока отступили.

— Товарищ лейтенант, — начал я, тщательно подбирая слова, — а что, если не только патроны считать, а ещё и… как бы это сказать… смотреть на всю картину сразу? У нас тут не единственная точка. Если Волынское укрепление держится, если Кобринское держится — может, есть смысл не просто сидеть каждому на своём пятачке, а выяснить, кто где, и бить согласованно, а не поодиночке.

Соколов посмотрел на меня внимательно — тем же взглядом, каким на меня уже смотрели Тимофей и Настя, взглядом человека, который начинает подозревать, что ефрейтор Волков излагает мысли как-то не по-ефрейторски.

— Толковая мысль, — сказал он медленно. — Только вот как это устроить без связи — вопрос открытый. Разве что бегать между точками ногами, как ты сегодня уже бегал.

— Могу и добегать, если надо будет.

— Запомню это предложение, Волков. Раз уж ты у нас сегодня специалист по добеганию до всего на свете.

Он помолчал секунду, глядя куда-то в сторону дымящегося берега.

— Я до училища три года в топографическом отряде отслужил, карты рисовал, — сказал он вдруг, будто отвечая на вопрос, который никто не задавал. — Так что мысль про общую картину мне не чужая. Просто раньше эта картина рисовалась карандашом на бумаге, а не кровью на местности. Ладно. Если появится возможность связаться с соседями — используем. А пока держим то, что можем удержать руками.

Разговор прервал Тимофей, снова застывший у бойницы с тем особым выражением, которое я уже научился расшифровывать как «ничего хорошего».

— Там… они что-то катят. Тяжёлое.

Я подполз посмотреть сам.

На дальнем берегу, там, где раньше стояли пулемётные расчёты, теперь разворачивали орудие — небольшое, полковую пушку или что-то похожее, но для кирпичного каземата и этого было более чем достаточно. Расчёт суетился вокруг, явно пристреливаясь именно по нашей позиции, слишком целенаправленно, чтобы списать это на случайность.

Каземат наш был крепким по меркам винтовочной и пулемётной пули, даже по меркам миномётной мины, упавшей не совсем прямо в бойницу. Но прямой наводкой из орудия, пусть и небольшого калибра, — это была уже совсем другая математика. Несколько точных попаданий, и кирпичная кладка, которая казалась несокрушимой всё это долгое утро, превратится в груду обломков вместе со всеми, кто внутри.

— Соколов, — сказал я, не отрываясь от бойницы. — У нас проблема калибром побольше винтовочной.

Он подполз рядом, посмотрел сам, и я увидел, как у него на скулах заходили желваки — единственный видимый признак того, что даже у лейтенанта Соколова есть предел спокойствия, просто он держит этот предел глубже, чем большинство.

— Далеко бьёт?

— Метров триста, может, четыреста. Прямой наводкой докинут без проблем.

— Тогда либо мы достаём их раньше, чем они пристреляются, либо ищем, куда отсюда уходить, пока каземат ещё стоит. — Он посмотрел на меня так, будто уже знал, какой из двух вариантов я предпочту.

Я знал это и сам. Проблема была в том, что оба варианта требовали времени, которого у нас, судя по деловитой суете расчёта на том берегу, оставалось не так уж много.

Я оглядел то, что у нас было: пулемёт почти без патронов, десяток бойцов, половина из которых час назад держала в руках чужое оружие впервые в жизни, и лейтенанта, который три года назад рисовал топографические карты, а теперь должен был решать, куда вести оставшихся людей, чтобы сохранить их живыми ещё хотя бы на несколько часов.

Утро только-только перевалило за середину. Дальше был ещё целый день — и, судя по всему, самый длинный в моей жизни. В обеих жизнях сразу.