Двор, который час назад казался мне местом полного и абсолютного хаоса, успел стать ещё хуже. Тела на этот раз никто не убирал — не до того было, — и я старался держать взгляд повыше, на уровне разрушенных крыш, а не на уровне земли.

Бежал я, если честно, не то чтобы быстро. Тело Андрея после контузии и близкого разрыва работало на пределе, и каждый шаг отдавался тупой болью где-то в затылке. Но останавливаться было нельзя — не по геройским соображениям, а по чисто практическим: движущаяся мишень хуже видна, чем стоящая.

Мимо пробежал боец без пилотки, тащивший на себе катушку с телефонным кабелем, — видимо, связь пытались наладить хоть куда-нибудь. Навстречу попалась женщина с двумя детьми, младший на руках, старший вцепился в подол её платья, и все трое неслись к ближайшему подвалу с таким видом, будто там их точно ждало спасение. Я очень надеялся, что они правы.

У пролома в стене сидел пожилой боец, зажимая ладонью бедро, из-под пальцев уже натекла приличная лужа. Он поднял на меня глаза — не прося, просто констатируя факт своего положения, — и на секунду я замедлил шаг, прикидывая, успею ли перетянуть жгутом. Не успевал — не с той скоростью, с которой требовалось попасть на тот берег.

— Санитары идут следом, — соврал я, потому что не видел никаких санитаров, и побежал дальше, ненавидя себя ровно столько времени, сколько мог себе это позволить, то есть секунды три.

Мост через Мухавец, ведущий к Волынскому укреплению, где стоял госпиталь, встретил меня открытым пространством и очень неприятным ощущением, что меня отовсюду видно. Немцы на том берегу, кажется, ещё не успели толком закрепиться, но одиночные выстрелы время от времени всё же прилетали — не прицельно, скорее для острастки, но от этого не легче.

Я пригнулся и побежал зигзагом — не то чтобы решил так сам, скорее тело вспомнило это раньше меня, и я в очередной раз порадовался, что хотя бы рефлексы у нас с Волковым, кажется, где-то совпадают.

Пуля цокнула о перила метрах в трёх, подняв фонтанчик щепок. Я не остановился оценивать, насколько это было близко — статистика вроде «пронесло» интересна только тем, кто уже выжил, а выживать я планировал и дальше.

Госпиталь оказался длинным кирпичным зданием, одно крыло которого уже основательно раскурочило прямым попаданием — сквозь пролом были видны перевёрнутые койки и то, что раньше было, судя по обрывкам бинтов, перевязочной. Перед входом на земле рядами лежали раненые — на носилках, на шинелях, просто на голой земле, — и вокруг них металось два или три санитара, явно не справляясь с количеством.

Пахло карболкой, кровью и почему-то яблоками — потом я сообразил, что где-то рядом раздавило снарядом погреб, и теперь мочёные яблоки из разбитых бочек мешались на земле со всем остальным в совершенно неуместный, почти издевательский запах мирной жизни.

Молоденькая санитарка, вряд ли старше самой Насти, зашивала кому-то рану на голени неровными, слишком быстрыми стежками — руки у неё заметно дрожали, но иглу она не откладывала, потому что отложить иглу значило дать раненому истечь кровью быстрее, чем придёт хоть какая-то помощь.

Настю я не увидел сразу, и следующие несколько секунд дались тяжелее, чем весь бег через мост. Голова услужливо подкидывала варианты один хуже другого, и я заставил себя просто идти дальше, вдоль рядов, вглядываясь в лица.

Раненые смотрели на меня снизу вверх — кто с надеждой, что я санитар, кто уже ни с каким выражением вообще, — и каждое чужое лицо, которое оказывалось не её лицом, одновременно приносило облегчение и новую порцию паники: список мест, где она могла быть, с каждым шагом сокращался, а хороших вариантов среди оставшихся становилось всё меньше.

Нашёл я её в дальнем крыле, том самом, что уцелело, — она вместе с пожилым мужчиной в окровавленном белом халате руководила выносом коек из палаты, потолок которой угрожающе трещал после близкого попадания.

— Настя!

Она обернулась, и на секунду — на одну только секунду — что-то в её лице дрогнуло от облегчения, но тут же снова сменилось деловой собранностью, потому что облегчаться было решительно некогда.

— Андрей? Ты как здесь… впрочем, неважно. Раз пришёл — помогай. Вон та палата, крайняя, — потолок может обвалиться в любую минуту, а там ещё восемь человек, сами ходить не могут.

Мужчина в халате — лет пятидесяти, с седой щетиной и очками, треснувшими наискось, но каким-то чудом всё ещё державшимися на переносице, — коротко кивнул мне вместо приветствия.

— Гриневич, — представился он на бегу, будто это было сейчас самым важным. — Бери за ноги, я за плечи. Носилок больше нет, выносим так.

Мы вытаскивали людей один за другим — кто-то стонал, кто-то помогал сам, перебирая здоровой ногой, кто-то был в таком состоянии, что вообще не реагировал на происходящее. В третьем по счёту раненом я узнал Прохорова — того самого, из нашего расчёта, с перевязанным плечом, бледного, но в сознании.

— Т-товарищ ефрейтор? — прохрипел он, узнав меня. — И вы тут…

— Молчи, силы побереги.

— Ковалёва… не бросайте его там одного, ладно? Совсем ведь зелёный ещё, месяца не служит…

— Не брошу. С ним Тимофей. Молчи, я сказал.

Потолок дал трещину пошире именно в тот момент, когда мы выносили последнего — тяжёлого, обмотанного бинтами так плотно, что было не разобрать, где раны, а где просто бинты для порядка. Штукатурка посыпалась крупными кусками, кто-то вскрикнул, и я рванул вперёд, буквально выдёргивая носилки за секунду до того, как часть потолка обрушилась именно там, где мы только что стояли.

— Бинтов на два дня, если экономить, — бросил Гриневич, отдышавшись, скорее самому себе, чем мне. — Морфия — на один хороший день. Крови для переливания нет вообще, и брать её, если что, будет неоткуда, кроме как от тех, кто ещё на ногах. Я тридцать лет практикую, но так считать перевязочный материал на пальцах одной руки мне ещё не доводилось.

Он сказал это без всякого трагизма в голосе — просто констатировал, как я констатировал бы нехватку боеприпасов, — но мне от этой констатации легче не стало.

Едва мы вынесли последних, со стороны реки застучали выстрелы — уже не одиночные, а плотные, слаженные. Гриневич выругался с изяществом, которого я не ожидал от военного врача, и крикнул санитарам укрывать раненых по канавам и в подвале.

Я выглянул из-за угла здания. По берегу, пригибаясь, шла ещё одна группа — человек десять, судя по всему, разведка, которой не повезло нарваться на госпиталь вместо пустого берега.

Оружия у меня было немного — трофейный подсумок с россыпью патронов да винтовка, позаимствованная у кого-то из легкораненых, который сам стрелять уже не мог. Негусто против десяти штыков. Но десять — не двадцать, и открытого пространства между нами было достаточно, чтобы у меня оставалось время подумать, прежде чем действовать.

Позиция у нас была так себе — открытый двор перед входом, ни одного приличного укрытия, — но у немцев позиция была ещё хуже: голый берег, ни малейшего намёка на то, что их здесь будут ждать. Внезапность, которая утром работала на них у Тереспольских ворот, теперь неожиданно работала на нас.

— Эй, — окликнул я одного из легкораненых, сидевшего у стены с перевязанной головой, но вполне державшегося на ногах. — Стрелять можешь?

— Могу, — он неуверенно поднялся, разглядывая свою винтовку так, будто видел её впервые за долгое время. — Рядовой Сидорчук, — зачем-то представился он, будто это было сейчас важно.

— Будет важно, если выживем и я захочу угостить тебя папиросой, Сидорчук. Пока просто стреляй.

— Тогда за мной. Бьём с двух точек, чтобы у них не было ощущения, что тут один человек с одной винтовкой.

Дальше было быстро и грязно. Я бил короткими, экономя патроны; легкораненый рядом со мной, к его чести, тоже не терял голову и стрелял пусть не метко, но часто, заставляя немцев на берегу больше думать об укрытии, чем о продвижении.

На середине перестрелки у моего соседа заклинило затвор — он дёргал его обеими руками, матерясь и бледнея одновременно, пока я не бросил ему через плечо: «Песок в механизме, продуй и передёрни резче!» — сам не до конца понимая, откуда я это знаю, но зная это совершенно точно. Помогло. Затвор поддался, винтовка снова заговорила, и я мысленно отметил, что где-то в голове Волкова, видимо, хранится куда больше практических мелочей, чем я успел до сих пор обнаружить.

Гриневич, как оказалось, тоже не растерялся — у него откуда-то нашёлся наган, и стрелял он из него с уверенностью человека, для которого это было не первое подобное утро в его жизни, просто много лет назад.

Через несколько тяжёлых, суматошных минут группа на берегу решила, что бесхозный госпиталь не стоит таких хлопот, и откатилась обратно к реке, оставив на песке двоих неподвижных.

Когда всё более-менее стихло, я нашёл Настю у входа в подвал, куда снесли раненых, — она сидела на корточках, привалившись спиной к кирпичной стене, и несколько секунд просто держала глаза закрытыми, позволяя себе выдохнуть, прежде чем снова взяться за работу.

— Жива, — констатировал я, и получилось глупее, чем я рассчитывал.

— Жива, — согласилась она, не открывая глаз. — Спасибо, что прибежал. Хотя тебе, вообще-то, приказано было ворота держать, я слышала.

— Ворота держит Тимофей. Я не мог не прийти.

Она открыла глаза и посмотрела на меня — дольше, чем требовал обычный взгляд, с каким-то новым, изучающим выражением, которое мне не понравилось, потому что слишком напоминало то, как на меня смотрел утром Тимофей.

— Ты сегодня какой-то другой, Волков, — сказала она тихо. — Не знаю, что изменилось, но изменилось точно.

— Контузия, — сказал я в третий раз за это утро, и в третий раз это прозвучало не слишком убедительно даже для меня самого.

Гриневич подошёл к нам, вытирая руки тряпкой, которая, кажется, была грязнее самих рук.

— Здание долго не продержится, — сказал он без предисловий. — Крыло с перевязочной можно списывать, второй этаж трещит. Нужно решать насчёт эвакуации в Цитадель, там хотя бы стены толще.

Договорить он не успел — со стороны укрепления, прихрамывая, подошёл невысокий коренастый капитан с рассечённой бровью, кое-как перевязанной прямо поверх фуражки. Судя по тому, с какой уверенностью он тут же начал раздавать указания санитарам, командование Волынским участком он уже успел взять на себя, невзирая на отсутствие связи и всякого официального назначения.

— Гриневич, сколько у вас нетранспортабельных?

— Человек тридцать, товарищ капитан. Ещё столько же можно поднять, если поторопить.

— Поторопите. Штаб коменданта пока не восстановлен, связи нет никакой, но я приказал стягивать всех, кто может держать оружие, к центральному острову. Крепость — это не отдельные точки обороны, крепость — это то, что мы сумеем удержать вместе, а не по одиночке.

Он перевёл взгляд на меня — молодого, без знаков различия кроме ефрейторских лычек, с чужой винтовкой в руках.

— Ты чей?

— Ефрейтор Волков, товарищ капитан. Расчёт у Тереспольских, лейтенант Соколов.

— Передай Соколову: держаться, но по возможности стягиваться к центру, если станет совсем туго. Крепость большая, а нас, судя по всему, куда меньше, чем нужно, чтобы прикрыть её всю разом. — Он уже разворачивался уходить, но добавил через плечо: — И передай: немцы не какую-то разведку боем провели. Мне доложили — по всей границе то же самое, от Балтики до Чёрного моря, если верить обрывкам, которые успели поймать связисты. Это не пограничный инцидент, ефрейтор. Это война, целиком.

Капитан Дорохов — фамилию его я узнал позже, от Гриневича, — ушёл так же быстро, как появился, оставив после себя ощущение, что где-то там, за пределами моего маленького участка обороны, всё же существует хоть какое-то подобие плана.

Гриневич проводил его взглядом с уважением, смешанным с сомнением.

— Строевой капитан, не штабной, — заметил он вполголоса, ни к кому конкретно не обращаясь. — Такие либо погибают в первую же неделю, либо становятся легендой на всю дивизию. Середины я что-то не припомню за свою практику.

Оставшись на секунду один, я думал над его словами дольше, чем требовалось для простого запоминания. Разрозненные очаги обороны, каждый из которых дерётся сам за себя, не зная толком, что творится в соседнем каземате, — примерно так оно всё и шло в той истории, которую я помнил со школьной скамьи. Крепость держалась долго не потому, что была единым организмом, а потому что упрямых людей, готовых стоять насмерть поодиночке, оказалось много. Если бы кто-то сумел связать эти очаги хотя бы в подобие общей обороны…

Мысль оборвалась сама собой — додумывать военную стратегию посреди действующего обстрела было верным способом не додумать её вообще никогда. Но мысль осталась, и я решил, что обязательно вернусь к ней, если доживу до вечера.

— Я передам лейтенанту Соколову, как вернусь, — сказал я Гриневичу. — Он собирает людей у Тереспольских, там сейчас относительно организованно.

— Возвращайся, — Настя поднялась на ноги. — И, Андрей… — она помедлила, будто хотела сказать что-то ещё, но передумала. — Возвращайся, вот и всё.

Она вдруг протянула руку и быстрым, привычным движением медсестры тронула кончиками пальцев мой лоб — проверить температуру, не иначе, — и задержала ладонь чуть дольше, чем требовала простая диагностика.

— Жара нет, — сказала она с деланой деловитостью. — Значит, версия про контузию продержится ещё какое-то время. Иди уже, пока я не передумала и не оставила тебя здесь под предлогом лечения.

Я кивнул и пошёл обратно к мосту, на ходу проверяя, сколько патронов осталось в трофейном подсумке — немного, но на дорогу должно было хватить.

Мост я пересёк уже спокойнее — то ли немцы на том берегу решили, что мост им сейчас неинтересен, то ли просто перегруппировывались для чего-то более серьёзного.

На нашем берегу, уже почти у самой Цитадели, я наткнулся на троих бойцов из незнакомой роты — они топтались у разбитой повозки, явно не понимая, куда двигаться дальше, и старший из них, младший сержант с перепачканным сажей лицом, смотрел по сторонам с тем особым выражением человека, которого бросили одного посреди чужой войны без единого приказа.

— Вы чьи? — окликнул я.

— Транспортная рота, товарищ ефрейтор. Командира не нашли, связи нет, не знаем, куда…

— К Тереспольским воротам идите, там лейтенант Соколов организует оборону, ему сейчас люди нужнее, чем повозки. Скажете, что от Волкова, из пулемётного расчёта.

Младший сержант посмотрел на меня с сомнением — приказывать бойцам чужой роты ефрейтору не полагалось, и мы оба это знали, — но, видимо, альтернатива в виде дальнейшего бесцельного топтания у разбитой повозки понравилась ему ещё меньше. Троица развернулась и потрусила в указанную сторону.

Мелочь, конечно. Три человека погоды не сделают. Но три человека, доведённые до организованной точки обороны, — это на три человека больше, чем три человека, потерянные в одиночных скитаниях по двору до первой шальной пули. Если у меня и была стратегия на весь сегодняшний день, то пока она заключалась именно в этом: собирать по кусочкам то, что рассыпа́лось само по себе.

Судя по тому, что творилось на противоположном берегу — а творилось там, если приглядеться, очень многое, — я склонялся к мысли, что у немцев с той стороны реки идёт не менее серьёзная перегруппировка.

Сквозь дым на пределе видимости, там, где утром была тихая полоска чужого берега, теперь угадывалось организованное движение — не отдельные перебежчики, а нечто куда более серьёзное. Я разглядел силуэты, похожие на стволы орудий, выстроенные в ряд, и колонну техники на марше, слишком ровную и слишком длинную для простой разведки.

Умом я понимал: то, что мы отбили две вылазки по десять-двадцать человек, не значит вообще ничего в масштабах того, что готовилось за рекой. Колонны техники, которые я разглядел сквозь дым, не были похожи на разведку. Это было похоже на то, что настоящий штурм ещё даже не начинался.

Я привалился спиной к холодной кирпичной стене на секунду — ровно на одну, не больше, — просто чтобы дать сердцу немного успокоиться перед тем, что явно предстояло дальше. Настя была жива. Тимофей, надеюсь, тоже ещё держался у ворот. Это было всё, что я знал точно.

Остальное — включая то, доживём ли мы все до вечера, — предстояло выяснять на месте, шаг за шагом, как и всё остальное в это бесконечно длинное утро.