Обратный путь через тоннель дался тяжелее, чем путь туда, — не физически, хотя усталость после спасательной операции в Волынском давила на плечи не хуже полного боевого снаряжения, а тем тревожным, неотступным осознанием, что новость о сбежавшем механике меняла всё, о чём мы успели договориться за последние недели.

— Он знает про тоннель? — спросил Марченко, пока мы пробирались по знакомому уже подземному ходу.

— Знает достаточно, чтобы навести немцев на след, — ответил я. — Слышал разговоры про эвакуацию, про то, что мы держим людей через какой-то скрытый путь. Может, точное расположение выходов ему и не известно, но общее направление поисков он подскажет наверняка.

— Значит, времени у нас теперь совсем немного, — заметил Гриша с той рассудительной, недетской интонацией, что давно перестала удивлять меня в его словах.

Мы добрались до Тереспольских ворот перед закатом, и я, едва отдышавшись, сразу же собрал Соколова и Панкратова для короткого, но крайне серьёзного разговора.

— Пленный сбежал во время атаки на Волынское, — сказал я без предисловий. — Он знает достаточно о тоннеле, чтобы навести немцев хотя бы на общее направление поисков.

Соколов, услышав это, помрачнел мгновенно.

— Значит, следующая атака здесь будет не случайной вылазкой, а целенаправленной операцией по обнаружению и уничтожению системы.

— Именно, — подтвердил я. — Нужно ускорять эвакуацию оставшихся до предела, а параллельно готовиться к тому, что немцы придут с сапёрами, собаками и, возможно, куда более серьёзными силами, чем раньше.

Панкратов, слушавший разговор молча, покачал головой.

— Сколько у нас времени, по-твоему?

— Не знаю точно. Может, сутки, может, меньше. Зависит от того, насколько быстро механик доберётся до своих и насколько быстро его информация дойдёт до нужного командования.

Решение приняли быстро: ускорить темп эвакуации до предела, выводя оставшихся гражданских и раненых в ту же ночь, невзирая на риск более плотного, менее осторожного графика, а параллельно готовить оборону обоих известных выходов из тоннеля на случай, если немцы действительно нанесут удар раньше, чем мы успеем закончить.

— Кондратьев, — позвал я, — сколько человек ещё осталось для вывода?

— Двенадцать, — ответил он, быстро прикинув в уме. — Плюс те тридцать девять, что решили остаться до конца обороны.

— Значит, эту дюжину выводим сегодня же, немедленно, — сказал Соколов. — А потом заминируем оба известных выхода, оставив только тот путь, что связывает нас непосредственно с Волынским для случаев крайней необходимости.

Ночь опустилась быстро, и последняя группа гражданских, включая двух детей, найденных ещё несколько дней назад в одном из разрушенных подвалов Кольцевой казармы, ушла в тоннель под моим личным присмотром, — я довёл их до самого выхода в лес, убедился, что дальнейший путь свободен, и вернулся обратно, оставляя позади себя то самое, уже привычное чувство щемящей пустоты, сопровождавшее каждое подобное прощание.

Немцы напали на рассвете, раньше, чем кто-либо из нас ожидал.

Началось это не с обычной артиллерийской подготовки, а с тихого, почти незаметного движения на подступах — небольшие группы сапёров, сопровождаемые собаками, двигались короткими перебежками именно в направлении того самого выхода из тоннеля, который мы больше всего опасались рассекретить.

— Тревога! — заорал часовой, первым заметивший приближение, и весь наш поредевший гарнизон, привыкший реагировать на подобные сигналы почти мгновенно, бросился по заранее оговорённым позициям.

— Они идут не по фронту, а прямо к выходу, — сказал Панкратов, разглядывая приближающиеся фигуры через щель бойницы. — Значит, механик сдал нас точно, не просто в общих чертах.

— Значит, держим этот участок любой ценой, — сказал я. — Если они доберутся до выхода и заминируют или обвалят его, мы теряем не только путь для будущей эвакуации, но и возможность быстрой переброски резервов между позициями.

Марченко занял пулемёт, Гриша — свой привычный северный фланг, а я, вместе с Панкратовым и тремя оставшимися бойцами, выдвинулся прямиком к тому самому участку, где, по всем расчётам, должен был развернуться главный удар.

Немецкие сапёры, обнаружив, что позиция вокруг выхода охраняется плотнее, чем предполагали, отступили на несколько метров, а затем, по всей видимости, дали сигнал основным силам, потому что уже через несколько минут со стороны форштадта донёсся привычный, но от этого не менее тревожный гул артиллерийской подготовки.

— Началось по-настоящему, — сказал Панкратов, пригибаясь за укрытием.

Обстрел продолжался около десяти минут — короче обычного, но плотнее, будто немецкое командование решило не тратить время на измор, а сразу перейти к решительным действиям, — и когда он стих, на нашу позицию двинулась пехота, куда более многочисленная, чем во время предыдущей, отбитой нами танковой атаки.

— Огонь! — крикнул я, и весь наш скудный арсенал заговорил разом, стараясь максимально проредить наступающие ряды прежде, чем те подойдут на дистанцию, где преимущество численности начинает решать всё.

Немцы, впрочем, действовали иначе, чем в прежние разы, — не сплошной волной, а разделёнными группами, одна из которых продолжала методичное продвижение к самому выходу из тоннеля, невзирая на потери, а другая связывала боем основные силы нашего гарнизона, не давая перебросить резервы туда, где они действительно требовались.

— Они жертвуют людьми ради этого выхода, — сказал Панкратов мрачно, наблюдая за упорным, почти самоубийственным продвижением первой группы. — Значит, приказ у них конкретный — уничтожить именно этот участок, чего бы это ни стоило.

Я развернул огонь именно на эту группу, стараясь остановить её прежде, чем она доберётся до самого лаза, — но плотность обороны на этом участке, ослабленная необходимостью сдерживать основную атаку, оказалась недостаточной для полной остановки продвижения.

Один из немецких сапёров, пригибаясь под огнём, всё же добрался до самого края замаскированного входа и, не тратя время на осмотр, метнул внутрь связку гранат.

— Нет! — заорал я, понимая, что взрыв внутри тоннеля может обрушить своды на любую расстоянии от него на десятки метров, но было уже поздно.

Глухой, утробный взрыв донёсся из глубины лаза, и земля вокруг выхода задрожала, обрушив часть маскировочного кустарника внутрь ямы, а вместе с ним, судя по звуку, и часть самой земляной кладки, укреплявшей потолок подземного хода на этом участке.

— Обвал! — крикнул Панкратов, бросаясь к лазу, невзирая на продолжающийся вокруг огонь.

Я последовал за ним, и то, что мы увидели, заглянув в дымящийся, частично засыпанный проём, заставило внутри всё сжаться от нового, острого ужаса: тоннель на этом участке оказался частично завален, а изнутри, из темноты, донёсся слабый, но безошибочно узнаваемый крик.

— Там кто-то есть! — сказал Панкратов. — Кто-то из наших мог остаться внизу, если проверял состояние маршрута перед новой отправкой!

— Кондратьев! — крикнул я, оборачиваясь. — Кто сегодня спускался в тоннель?

Кондратьев, подбежавший на крик, побледнел мгновенно.

— Двое бойцов, я отправлял их проверить, не появилась ли сырость на дальнем участке после вчерашнего дождя. Должны были уже вернуться, но, возможно, задержались именно здесь.

Немецкая группа, увидевшая результат собственного взрыва, начала отходить, явно посчитав задачу выполненной, — тоннель, по их мнению, был выведен из строя, а значит, дальнейшее продвижение под плотным огнём не имело смысла.

— Прикройте нас! — крикнул я Марченко и Грише. — Мы идём внутрь, вытаскивать тех, кто застрял под завалом!

Панкратов, не дожидаясь дальнейших распоряжений, уже спускался в дымящийся проём, разгребая обломки руками с той же лихорадочной поспешностью, с какой мы когда-то разгребали завал на месте разрушенного узла у Северных ворот.

— Держись, ребята, идём! — крикнул он в темноту, и слабый крик изнутри, хоть и приглушённый, ответил ему с новой, отчаянной силой.

Я присоединился к нему, и вдвоём мы начали расчищать проход, отбрасывая в стороны обломки земли и подпорок, — работа шла медленно, каждое движение грозило вызвать новый, более серьёзный обвал, но останавливаться сейчас означало обречь застрявших там людей на медленную, мучительную смерть под многотонной толщей земли.

— Осторожнее, — предупредил Кондратьев, спустившийся следом за нами. — Этот участок и без взрыва был не самым надёжным, ещё одно неверное движение — и может рухнуть всё сразу.

Мы продолжали разгребать завал с той аккуратностью, что позволяло крайне ограниченное время, — и минут через десять напряжённой, почти невыносимой работы наконец пробили достаточное отверстие, чтобы разглядеть в свете тусклого факела двух бойцов, придавленных обрушившимися подпорками, но, по счастью, живых.

— Тащим! — крикнул я, и мы, вдвоём с Панкратовым, начали вытягивать первого из застрявших, стараясь не задеть повреждённые, судя по стонам, конечности.

Первого мы вытащили относительно легко — перелом руки, но в остальном относительно целый, — а вот второй, зажатый более крупной подпоркой, придавившей ему грудную клетку, требовал куда более осторожного подхода.

— Дыши, — сказал я ему, пытаясь оценить степень повреждения. — Медленно, по чуть-чуть, мы тебя вытащим.

Панкратов, обхватив подпорку с одной стороны, я — с другой, мы попытались сдвинуть её достаточно, чтобы освободить зажатого бойца, — и в этот самый момент, когда усилие достигло своего пика, свод тоннеля над нами отозвался новым, тревожным гулом, предвещавшим то самое, окончательное обрушение, которого мы так старательно избегали всё это время.

— Уходим! — крикнул Кондратьев. — Немедленно, всё рушится!

— Ещё секунду! — заорал Панкратов, продолжая тянуть подпорку изо всех сил, невзирая на нарастающий гул, потрескивание земли над головой, все те признаки надвигающейся катастрофы, которые любой разумный человек воспринял бы как сигнал к немедленному отступлению.

Подпорка наконец сдвинулась, и зажатый боец, хрипло вскрикнув от боли, освободился настолько, чтобы мы могли выдернуть его наружу, — но в тот самый момент, когда я, подхватив его под плечи, начал отступать к выходу, часть свода над самым Панкратовым действительно обрушилась, засыпав его целым потоком земли и обломков в тот самый момент, когда он ещё не успел последовать за нами.

— Панкратов! — заорал я, оборачиваясь так резко, что чуть не выронил раненого бойца, которого только что вытащил.

Тишина, ответившая мне из-под свежего завала, оказалась страшнее любого крика, — ни звука, ни движения, только медленно оседающая земляная пыль, клубящаяся в тусклом свете оставшегося факела.

— Кондратьев, помогай! — крикнул я, передавая раненого одному из подоспевших бойцов и бросаясь обратно к тому месту, где секунду назад стоял старшина.

— Свод может рухнуть весь целиком! — предупредил Кондратьев, хотя сам уже опускался на колени рядом со мной, начиная разгребать землю голыми руками.

— Значит, работаем быстро, — сказал я, отбрасывая в стороны обломки с той же лихорадочной поспешностью, с какой недавно вытаскивал раненых из горящего госпиталя в Волынском.

Гриша, услышавший крики, спустился следом, невзирая на продолжающийся снаружи бой, и присоединился к раскопкам, не тратя время на вопросы.

— Как долго он там? — спросил он, тяжело дыша от напряжения.

— Меньше минуты, — ответил я, хотя эта минута ощущалась куда длиннее любого часа, прожитого за предыдущие недели. — Копай!

Земля поддавалась медленно, и каждая горсть, отброшенная в сторону, казалась недостаточной перед тем количеством грунта, что обрушилось на старшину, — но мы продолжали, не позволяя себе остановиться даже на секунду, потому что остановка сейчас означала бы окончательное признание того исхода, который никто из нас не готов был принять.

— Есть! — крикнул Кондратьев, наткнувшись рукой на что-то твёрдое под слоем земли. — Здесь, нашёл!

Мы удвоили усилия, откапывая всё быстрее, и через несколько долгих, мучительных секунд наконец разглядели плечо, а затем и голову Панкратова, покрытые слоем земли настолько плотным, что на мгновение мне показалось: слишком поздно, слишком много времени ушло на расчистку.

— Дышит! — крикнул Гриша, наклонившись ближе и уловив слабое, но безошибочное движение груди старшины. — Он дышит!

Облегчение, разлившееся во мне при этих словах, оказалось настолько сильным, что руки на мгновение задрожали, отказываясь продолжать работу, — но я заставил себя собраться, понимая: полностью откопать его ещё предстояло, и каждая секунда в этом деле продолжала иметь значение.

Мы вытащили Панкратова наружу — без сознания, с разбитой в кровь головой и, судя по неестественному положению ноги, серьёзным переломом, — и понесли его к выходу, стараясь двигаться максимально осторожно, невзирая на продолжающийся снаружи бой.

— Свод рушится дальше! — крикнул Кондратьев, когда мы уже почти достигли выхода. — Весь этот участок теперь непроходим, надо запечатывать его окончательно!

— Сначала люди, потом тоннель, — отозвался я, не оборачиваясь.

Наверху бой уже начинал стихать — немецкая группа, добившаяся, по их мнению, желаемого результата и, к тому же, встретившая неожиданно упорное сопротивление на других участках позиции, отходила, унося своих раненых и оставляя после себя изрытую воронками, задымленную землю у бывшего выхода из тоннеля.

Марченко, увидев, что мы выносим Панкратова, бросился навстречу.

— Что с ним?

— Голова, нога, — коротко ответил я, укладывая старшину на импровизированные носилки, спешно сооружённые из обломков подпорок. — Дышит, но состояние тяжёлое. Нужен врач, немедленно.

— Гриневич в Волынском, — напомнил Марченко. — А тоннель туда теперь наполовину завален.

— Значит, понесём через оставшийся, обходной путь, — сказал я, чувствуя, как внутри нарастает та самая, уже привычная за эти недели смесь отчаяния и стремления не сдаваться, невзирая ни на что.

Соколов, подошедший к нам с докладом об исходе боя, увидел Панкратова на носилках и застыл на секунду, прежде чем взять себя в руки и вернуться к необходимой в такой момент деловитости.

— Атаку отбили, — сказал он. — Но выход из тоннеля они всё же уничтожили, а вместе с ним мы потеряли и старшину, которого, будем надеяться, ещё можно спасти.

— Будем, — сказал я твёрдо, хотя внутри, глядя на неподвижное, покрытое кровью и землёй лицо Панкратова, я сам не был уверен в том, насколько это «будем» соответствует реальным шансам.

Гриша, стоявший рядом, тихо спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Он ведь не может умереть, правда? Не сейчас, не после всего, через что мы прошли вместе?

Никто не ответил ему прямо — потому что честный ответ на этот вопрос, произнесённый вслух в подобный момент, показался бы всем нам куда более жестоким, чем сама тишина, повисшая над носилками старшины, лежащего теперь между жизнью и смертью с той же неопределённостью, что преследовала всех нас каждый день этой затянувшейся, изматывающей войны.

Мы понесли его в сторону единственного оставшегося прохода, ведущего в Волынское, — и с каждым шагом этого пути я всё яснее понимал: время, отведённое на организованное, поэтапное завершение всего того, что мы построили за эти недели, только что сократилось до пугающе, катастрофически малой величины.

На полпути к Волынскому, там, где обходной путь сужался особенно резко, вынуждая нести носилки почти вертикально, Панкратов внезапно застонал — первый осознанный звук с момента обрушения, — и на мгновение его веки дрогнули, будто пытаясь приоткрыться.

— Держись, старшина, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем ощущалось внутри. — Мы почти дошли.

Он не ответил — то ли не услышал, то ли сознание, едва вернувшееся, снова ускользнуло в темноту, — но само это движение, сама эта попытка отозваться на происходящее, вселила в меня толику надежды, куда более сильную, чем позволяли любые разумные, взвешенные расчёты.

Мы продолжили путь в молчании, и где-то впереди, в темноте подземного хода, уже начинали различаться первые проблески света — тот самый выход, ведущий к Волынскому, к последней надежде на спасение старшины, к тому единственному оставшемуся у нас пути, целостность которого теперь становилась вопросом не просто удобства, а самого выживания всех, кто ещё держался внутри разрушенных, но не сломленных стен крепости.