Немцы откатились от нашей позиции меньше чем за десять минут после взрыва, унёсшего с собой последний танк, — отход был не организованным, а паническим, тем самым бегством людей, которые только что увидели, как земля под их товарищами разверзлась чем-то, чего они не ожидали и не понимали.

— Что это было за заряд, Соколов? — спросил я снова, когда стрельба стихла достаточно, чтобы можно было говорить в полный голос.

— Склад боеприпасов, — коротко ответил он, стирая пот и копоть с лица. — Нашли его ещё три дня назад, когда расчищали новый ход для эвакуации, — немецкий, брошенный при отступлении в первые часы войны, никто из местных гарнизонов о нём, судя по всему, не знал. Решил приберечь как последний козырь, не рассказывая заранее, чтобы не искушать судьбу лишними разговорами.

— И правильно сделал, — сказал я, оглядывая дымящиеся, изломанные остатки того, что ещё недавно было немецким танком.

Радость от этой маленькой, но ощутимой победы, впрочем, продержалась ровно до того момента, когда со стороны Волынского донёсся новый, куда более тревожный звук — не одиночные разрывы, а сплошной, непрерывный грохот, будто там, за много сотен метров отсюда, разразилась настоящая, полномасштабная буря.

— Гриша, цел? — крикнул я, оборачиваясь.

— Цел, — донёсся ответ, хриплый от усталости, но твёрдый.

— Панкратов?

— Живой, спасибо этому мальчишке, — отозвался старшина, всё ещё тяжело дыша после недавней рукопашной.

Марченко, вернувшийся к пулемёту, коротко доложил о потерях: двое раненых, один тяжело, но угрозы жизни, по счастью, не было. Учитывая масштаб только что пережитой атаки, цена эта оказалась почти невероятно низкой, и я, подсчитывая её в уме, невольно подумал о том, что удача, о которой предупреждал Панкратов, всё же продолжает нам благоволить, хотя явно уже на исходе своего терпения.

Раздумывать над этим долго не пришлось — минут через пятнадцать в проломе показался запыхавшийся связной, пробравшийся через тоннель с той стороны, откуда доносился грохот, — молодой, незнакомый мне боец, весь в пыли и с окровавленной повязкой на руке, свидетельствовавшей о том, что путь его дался далеко не безболезненно.

— От капитана Дорохова! — выпалил он, едва восстановив дыхание. — Волынское под массированным ударом, огнемётные машины, две штуки, жгут всё на подступах. Дорохов просит любую помощь, какую можете выделить, — своих резервов у него не осталось совсем.

— Огнемётные машины, — повторил Соколов мрачно. — Значит, они решили выжигать нас в буквальном смысле слова, раз обычные методы не срабатывают достаточно быстро.

— Насколько всё плохо? — спросил я связного напрямую.

Он помедлил, явно не желая озвучивать то, что видел собственными глазами, но, судя по всему, посчитал, что скрывать правду в такой момент было бы преступлением.

— Госпитальное крыло горит. Гриневич выводит раненых, кто может ходить, остальных тащат на носилках через задний двор, но там простреливаемый участок, и огнемёт уже дважды бил именно туда.

Слова эти ударили меня сильнее любого выстрела, прозвучавшего за это утро, — не потому что я знал этих людей лично так же близко, как знал своих товарищей у Тереспольских ворот, а потому что госпитальное крыло означало раненых, беспомощных, неспособных даже на минимальную самостоятельную защиту людей, оказавшихся в буквальном смысле в огненной ловушке.

— Сколько людей мы можем выделить? — спросил я у Соколова, уже понимая, что ответ мне не понравится.

Он оглядел позицию — измотанный, потрёпанный после только что пережитого боя гарнизон, — и на его лице отразилась вся тяжесть того расчёта, который ему предстояло произвести за считанные секунды.

— Пятеро, максимум семеро, если рискнём оставить собственную оборону практически без резерва. Ты понимаешь, что если немцы решат повторить атаку здесь прямо сейчас, пока основные силы будут в Волынском, мы просто не удержимся?

— Понимаю, — сказал я. — Но если мы сейчас не поможем, там сгорят люди, которых мы могли спасти.

Соколов долго молчал, взвешивая две одинаково мучительные альтернативы, — и я видел, как на его лице отражается та самая, уже знакомая мне борьба между холодным военным расчётом и человеческим состраданием, которая преследовала нас обоих с самого первого дня этой войны.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Бери пятерых. Не больше. И возвращайся, как только сможешь, — я не собираюсь терять эту позицию только потому, что ты решил спасти весь мир сразу.

Собирались быстро, без лишних слов, — Марченко вызвался идти, невзирая на усталость после только что пережитого боя, Гриша, разумеется, тоже, и я, оглядев оставшихся, взял ещё троих бойцов, чья выносливость, судя по последним неделям, была проверена достаточно многократно, чтобы доверить им подобную задачу.

— Панкратов остаётся здесь, за старшего, — сказал я. — Если атака повторится, держитесь тем же способом, что и сегодня утром. Мины и решительность — вот всё, что у нас есть.

Панкратов кивнул, коротко пожав мне руку на прощание, — жест, ставший за эти недели почти ритуальным перед каждой новой опасной вылазкой.

Спуск в тоннель дался быстро, привычно, — мы уже слишком хорошо знали этот путь, чтобы тратить время на осторожность, оправданную лишь в первые, неизведанные дни его использования, — и через двадцать минут стремительного, почти бегущего движения по подземному ходу оказались у выхода, ведущего непосредственно на территорию Волынского укрепления.

То, что открылось нашим глазам на поверхности, превосходило самые мрачные ожидания, сформированные словами связного.

Госпитальное крыло действительно горело — не локальным, контролируемым пожаром, а сплошным, ревущим пламенем, охватившим уже большую часть кровли, и чёрный, маслянистый дым поднимался столбом, видимым, наверное, за много километров вокруг. На заднем дворе, том самом простреливаемом участке, о котором предупреждал связной, действительно металась группа людей, пытавшихся вынести носилки с ранеными под непрекращающимся огнём немецких позиций.

— Туда! — крикнул я, и вся наша небольшая группа рванула к этому двору, стараясь двигаться перебежками, от укрытия к укрытию, насколько позволяла открытая, простреливаемая местность.

Гриневича я увидел почти сразу — он, невзирая на возраст и очевидное истощение, лично помогал тащить одни из носилок, и лицо его, покрытое копотью и потом, выражало ту особую, отчаянную сосредоточенность человека, для которого спасение каждой конкретной жизни в данный момент значило больше, чем собственная безопасность.

— Волков! — крикнул он, увидев нас. — Хоть какая-то помощь, слава богу!

— Сколько ещё людей внутри? — спросил я, подбегая.

— Человек пятнадцать, все лежачие, огонь распространяется быстрее, чем мы успеваем их выносить!

Огнемётная машина, о которой предупреждал связной, показалась в поле зрения почти сразу же после этих слов, — приземистая, неуклюжая, с характерным резервуаром и толстым стволом-распылителем, из которого периодически вырывалась струя густого, обжигающего огня, направленная сейчас на дальний край здания, ещё не полностью охваченный пламенем.

— Марченко, прикрывай эвакуацию огнём! — крикнул я. — Гриша, со мной, внутрь, за оставшимися ранеными!

Внутри здания жара стояла невыносимая, дышать приходилось через мокрую, наспех сорванную с чьей-то повязки тряпку, а видимость сократилась до нескольких метров плотного, разъедающего глаза дыма.

Первого раненого мы нашли почти сразу — немолодой боец с загипсованной ногой, беспомощно пытавшийся ползти к выходу самостоятельно, поскольку санитаров, способных помочь ему, попросту не осталось в этой части здания.

— Держись за меня, — крикнул я, подхватывая его под мышки, и Гриша, подхватив с другой стороны, помог дотащить его до относительно безопасного выхода, где уже ждали руки готовых принять его санитаров.

Возвращаясь за следующим, мы услышали крик из глубины коридора — не отчаянный, скорее умоляющий, — и, пробравшись через завалившиеся, дымящиеся обломки, обнаружили женщину, зажатую упавшей балкой, придавившей её ногу настолько, что самостоятельно выбраться она не могла при всём желании.

— Толкай! — крикнул я Грише, и вдвоём, упершись плечами в горящее дерево, мы всё же сдвинули балку достаточно, чтобы вытащить пострадавшую, — женщина, несмотря на очевидную боль, не потеряла сознание и, оказавшись на свободе, вцепилась в мою руку с той судорожной, отчаянной силой, что приходит только после самых близких столкновений со смертью.

— Спасибо, — прошептала она, пока мы тащили её к выходу. — Я уже думала, что всё, конец.

— Не конец, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем ощущалось внутри. — Пока дышишь — не конец.

Огнемётная машина, тем временем, развернулась в сторону того самого крыла, где мы всё ещё работали, и Марченко, заметивший этот манёвр, открыл по ней прицельный огонь, целясь в резервуар с горючей смесью, — попадание в подобную цель, при должном везении, могло вызвать эффект куда более разрушительный для самой машины, чем для нас.

Пуля, впрочем, не вызвала желаемой детонации — резервуар, судя по всему, оказался прочнее, чем мы рассчитывали, — но экипаж машины, встревоженный самим фактом плотного огня, отвёл её назад, за пределы прямой видимости, дав нам ещё несколько драгоценных минут для завершения эвакуации.

Мы вытащили ещё пятерых, прежде чем крыша над той частью здания, где оставались последние раненые, начала угрожающе трещать, обещая обрушиться в любую секунду.

— Сколько там ещё осталось? — крикнул я Гриневичу, вернувшись за очередным подходом.

— Троих, — ответил он мрачно. — В дальней палате, самой тяжёлой части здания. Туда почти не подобраться, огонь уже перекрыл единственный доступный проход.

— Есть другой путь? — спросил я, лихорадочно прикидывая варианты.

— Через окно, если снаружи, но там простреливаемый участок, худший из всех.

Я обернулся на дымящееся здание, на огнемётную машину, готовую, судя по всему, к новому заходу, на измученных, но не сдающихся людей вокруг, — и то решение, которое сформировалось в моей голове за считанные секунды, требовало риска, куда более прямого и куда более личного, чем всё, чем я рисковал этим утром до сих пор.

— Гриша, прикрой меня отсюда, — сказал я. — Марченко, держи огнемётную машину под огнём, не давай ей приблизиться. Я иду через окно.

— Один? — переспросил Гриша с явной тревогой в голосе.

— Втроём там просто не развернуться в узком проходе, — сказал я. — А время у нас сейчас — самый дефицитный ресурс из всех.

Я обогнул здание короткими, стремительными перебежками, ориентируясь на дальнее окно, указанное Гриневичем, — и когда добрался до нужной стены, увидел то, что заставило внутри всё сжаться от нового, острого предчувствия: огнемётная машина, вопреки прежнему отступлению, снова разворачивалась, теперь явно нацеливаясь именно на эту, ещё не охваченную огнём часть здания, где оставались последние трое беспомощных раненых.

— Марченко, огнемёт разворачивается на дальнее крыло! — заорал я, надеясь, что голос долетит через весь простреливаемый двор. — Держи его на прицеле, не давай подойти ближе!

Ответом мне послужила короткая, плотная очередь, ушедшая в сторону приближающейся машины, — недостаточная, чтобы остановить её полностью, но достаточная, чтобы заставить экипаж замедлить продвижение, оценивая новую угрозу с той настороженностью, что свойственна людям, управляющим оружием, опасным прежде всего для них самих в случае прямого попадания.

Я разбил оставшееся стекло рукоятью пистолета и, стряхнув осколки с рамы, забрался внутрь через узкий проём окна, оказавшись в задымлённой, но пока ещё не охваченной прямым огнём палате.

Трое раненых, о которых говорил Гриневич, лежали в дальнем углу — двое явно без сознания, третий, пожилой мужчина с обгоревшей рукой, пытался сам подняться, но безуспешно.

— Помогите, — прохрипел он, увидев меня. — Остальные не приходят в себя, боюсь, надышались дыма слишком сильно.

— Сейчас вытащу всех, — сказал я, оценивая ситуацию с той стремительностью, что не оставляла места сомнениям. — По одному, начнём с тех, кто без сознания, — тебе хотя бы хватит сил дождаться своей очереди самостоятельно.

Первого, лёгкого, юного бойца с обожжённым лицом, я поднял на плечи и потащил к окну, — стекло уже полностью отсутствовало, но сама рама оставалась узкой, и протискиваться сквозь неё с бесчувственным грузом на плечах оказалось значительно сложнее, чем забраться внутрь налегке.

— Держите его! — крикнул я снаружи, и один из бойцов, подоспевших к тому моменту, принял раненого с рук на руки, тут же уносясь с ним в сторону относительно безопасного укрытия.

Второй раненый, женщина средних лет с перевязанной грудной клеткой, оказалась значительно тяжелее, и, вытаскивая её через тот же узкий проём, я почувствовал, как рама, треснувшая от жара уже основательно ослабленного пожаром здания, начинает угрожающе крениться, грозя обрушиться прямо на нас обоих.

— Быстрее! — крикнул кто-то снаружи, и я, поднажав всей оставшейся силой, всё же протолкнул её через окно за секунду до того, как оконная перемычка действительно рухнула, осыпав меня градом горячих обломков.

Оставался последний, тот самый пожилой мужчина с обгоревшей рукой, — и путь назад через окно теперь, после обвала перемычки, оказался значительно уже, чем прежде, требуя куда более рискованного, куда более медленного протискивания.

— Идти сможешь? — спросил я его, помогая подняться.

— Смогу, — сказал он, стиснув зубы от боли. — Только помедленнее, рука совсем не держит.

Мы двинулись к оконному проёму, и в этот самый момент здание вокруг нас отозвалось новым, зловещим гулом — не обвалом, а чем-то похожим на приближающийся, нарастающий рёв, который я не сразу, но узнал: огнемётная машина, преодолев сопротивление Марченко, всё же подобралась к самой стене здания, и следующая струя пламени, судя по звуку двигателя и характерному шипению, готовилась ударить именно в эту, ближайшую к нам стену.

— Скорее! — крикнул я, буквально толкая раненого к окну, понимая: секунды, отделяющие нас от этого нового удара огня, могли решить всё.

Он протиснулся, тяжело, неловко, оставляя клочья обожжённой кожи на острых краях расколотой рамы, но выбрался наружу, и руки бойцов снаружи тут же приняли его, оттаскивая в сторону.

Я последовал за ним, ощущая, как жар за спиной становится почти невыносимым, — и в тот самый момент, когда я перекидывал ногу через оконную раму, огненная струя ударила в стену здания буквально в паре метров от того места, где я находился секунду назад, обрушив внутрь помещения сноп искр и раскалённых обломков.

Выпрыгнув наружу, я откатился в сторону, чувствуя, как жар опалил спину даже через плотную ткань гимнастёрки, — но боль эта, острая и мгновенная, показалась почти незначительной по сравнению с облегчением от того факта, что все трое оставшихся раненых были теперь в относительной безопасности.

— Все живы? — крикнул я, поднимаясь на ноги и оглядываясь на свою группу.

— Все, — отозвался Гриша, помогавший укладывать последнего спасённого на носилки. — Ты как?

— Спину немного прижгло, — сказал я, стараясь не показывать, насколько неприятной оказалась эта, казалось бы, незначительная деталь. — Переживу.

Огнемётная машина, израсходовавшая, судя по всему, значительную часть горючей смеси на этот последний, впустую потраченный залп, начала медленно отходить, а вместе с ней отступала и сопровождавшая её немецкая пехота, явно рассудившая, что затянувшаяся операция по выжиганию Волынского обходится им дороже, чем предполагалось изначально.

Гриневич, подбежавший к нам, оглядел спасённых с тем облегчением, что читалось на его усталом, покрытом копотью лице яснее любых слов.

— Все пятнадцать, — сказал он, качая головой, будто до сих пор не веря в подобный итог. — Ни одного потеряли, несмотря на этот кошмар.

— Не время радоваться раньше срока, — заметил я, хотя внутри и сам чувствовал ту же самую, тщательно сдерживаемую волну облегчения. — Здание всё равно не спасти, а Дорохову, судя по всему, ещё предстоит держать оборону дальше.

Дорохов, к которому я направился сразу же после того, как убедился, что последний раненый доставлен в безопасное место, встретил меня со смесью благодарности и той же самой, уже привычной за эти недели тяжестью человека, вынужденного постоянно взвешивать невозможные решения.

— Спасибо, ефрейтор, — сказал он коротко. — Не знаю, как бы мы справились без вашей помощи именно сейчас.

— Как обстановка в целом? — спросил я, откладывая любые дальнейшие разговоры о благодарности на потом.

— Отбили основную атаку, но потери серьёзные — не столько людьми, сколько зданиями. Госпиталь, считай, потерян полностью. Придётся размещать оставшихся раненых в подвалах, там, где мы уже готовили резервные позиции на случай подобного развития событий.

Он замолчал на секунду, а потом добавил то, от чего у меня внутри снова похолодело, несмотря на всю недавнюю радость от успешного спасения раненых.

— И ещё одно, Волков. Пленный немец, тот самый механик с осадного орудия, которого мы держали здесь последние недели, — он сбежал во время всей этой суматохи. Никто заметить не успел, слишком было не до того.