Рассвет выдался неправдоподобно ясным — небо, впервые за много дней не затянутое дымом, отливало холодной, безжизненной синевой, и эта ясность тревожила сильнее любой хмари, потому что означала одно: с самого утра нас будет видно как на ладони.

— Не нравится мне это небо, — сказал Панкратов, разглядывая горизонт через щель бойницы.

— Мне тоже, — ответил я. — Слишком удобное для авиации и слишком удобное для наблюдения. Готовимся к худшему.

Худшее пришло раньше, чем мы рассчитывали. Около семи утра со стороны форштадта донёсся гул, отличавшийся от привычной артиллерийской подготовки, — низкий, вибрирующий, нарастающий волнами, и я, вслушиваясь в него через бойницу, узнал звук, который слышал уже однажды, у самых Тереспольских ворот, в первый день войны.

— Танки, — сказал я. — Настоящие, не бронеавтомобили.

Марченко за пулемётом замер, вглядываясь в дальний берег.

— Сколько?

— Три. Может, четыре.

Соколов, поднявшийся на позицию, оценил обстановку одним быстрым взглядом.

— Против трёх танков у нас ничего, кроме гранат и упорства. Гончаров ушёл с эвакуацией, минные заряды я приказал не трогать до крайней необходимости — а сейчас, похоже, она наступила.

— Мины на подступах остались с прошлого раза, — напомнил я. — Гончаров закладывал их не только под пехоту, часть предназначалась именно для техники.

— Надеюсь, память у тебя точная насчёт разметки, — сказал Соколов. — Потому что второго шанса проверить у нас не будет.

Кондратьев, вызвавшийся остаться при минном поле, кивнул мрачно.

— Схему я помню. Но танки — не пехота, они могут пойти не по тому маршруту, что мы закладывали изначально.

За рекой уже разворачивалась пехотная цепь — плотная, эшелонированная, куда серьёзнее любой из прежних атак, — и за ней, чуть отставая, действительно показались приземистые, угловатые силуэты танков, ползущих медленно, но неотвратимо, будто сама неспешность их движения была рассчитана на то, чтобы вытянуть из защитников все нервы заранее, до самого начала прямого столкновения.

— Занять позиции! — крикнул Соколов, и весь наш поредевший, но не потерявший слаженности гарнизон рассредоточился по заранее оговорённым секторам с той механической быстротой, что вырабатывается только многими неделями смертельной практики.

Гриша занял северный фланг, Марченко остался у пулемёта, Панкратов взял на себя резервную группу у входа в подземный ход — на случай, если позицию придётся оставлять срочно, а я, вместе с двумя бойцами, вооружёнными гранатами и последними бутылками с керосином, устроился в воронке ближе к предполагаемому маршруту танков.

Артиллерийская подготовка началась минут через двадцать — короткая, злая, куда менее продолжительная, чем перед прошлым масштабным штурмом, что само по себе говорило о новой тактике противника: не измотать нас долгим обстрелом, а обрушиться внезапно, пока защитники ещё не успели опомниться.

— Ложись! — заорал Марченко, и вся позиция вжалась в землю за секунду до того, как первые снаряды легли вдоль периметра, вздымая фонтаны земли и кирпичной крошки.

Обстрел стих так же резко, как начался, и сразу же вслед за этим двинулась пехота — не осторожными перебежками, как в прежние разы, а сплошной, стремительной волной, будто командование решило одним махом покончить с точкой, слишком долго и слишком дорого стоившей их авторитету.

— Огонь! — крикнул я, и пулемёт Марченко заговорил первым, срезая передние ряды атакующих короткими, но убийственно точными очередями.

Гриша с северного фланга бил из винтовки размеренно, экономно, каждый выстрел на счёт, а я, вместе со своими двумя бойцами, ждал, вжавшись в воронку, того момента, когда танки окажутся достаточно близко, чтобы попытка с бутылками имела хоть какой-то смысл.

Первый танк подошёл к предполагаемой границе минного поля — и на несколько долгих секунд мне показалось, что Кондратьев ошибся с разметкой, что заряды, заложенные для другой цели, просто не сработают там, где нужно.

Потом земля под гусеницами вздыбилась взрывом, танк дёрнулся, замер, гусеница, разорванная в клочья, безвольно повисла на ведущем колесе.

— Есть! — заорал один из моих бойцов с диким, почти истерическим восторгом.

Радость эта, впрочем, оказалась короткой — второй и третий танк, объехав повреждённую машину, продолжили движение, теперь уже настороженно замедлив ход, но не останавливаясь.

— Приготовиться, — сказал я, чувствуя, как во рту разом пересыхает от напряжения. — Ждём, пока подойдут вплотную.

Пехота, тем временем, несмотря на плотный огонь с наших позиций, продолжала наступление, и я видел, как Гришин фланг начинает испытывать давление, слишком серьёзное для одного человека с винтовкой, — цепь атакующих подходила всё ближе, а резервов, способных его подкрепить, у нас оставалось катастрофически мало.

— Панкратов! — крикнул я через весь простреливаемый участок. — Гришу нужно подкрепить, немедленно!

Панкратов, услышав команду, метнулся со своим небольшим резервом к северному флангу, и я, оставшись со своими двумя бойцами один на один с приближающимися танками, понял: время на раздумья исчерпано полностью.

Второй танк оказался в тридцати метрах, когда я поднялся из воронки, поджёг тряпку в горлышке бутылки и метнул её в сторону смотровой щели, — бросок вышел не идеальным, бутылка разбилась о лобовую броню, и керосин, вспыхнув, растёкся по корпусу яркой, но не смертельной для машины полосой огня.

— Мимо! — крикнул один из бойцов рядом со мной.

— Не мимо, — возразил я, — просто недостаточно. Ещё раз!

Второй бросок, произведённый одним из бойцов, оказался точнее — бутылка влетела прямо в открытый десантный люк, оставленный, по всей видимости, для лучшей вентиляции душного нутра машины в летнюю жару, и почти сразу же оттуда повалил густой, чёрный дым, а следом донеслись сдавленные, панические крики экипажа.

Третий танк, увидев судьбу двух предыдущих, застопорился на месте, а затем начал медленно, неохотно разворачиваться, явно рассудив, что продвижение вперёд без поддержки повреждённых собратьев не входит в его непосредственные планы на это утро.

— Отходит! — крикнул я, чувствуя, как облегчение на мгновение перебивает всё остальное напряжение боя.

Радость эта, впрочем, продержалась ровно до того момента, когда со стороны северного фланга донёсся отчаянный, узнаваемый крик Гриши — крик, в котором звучала не боль даже, а нечто похожее на панику, прорвавшуюся сквозь всю его наработанную за недели выдержку.

Я развернулся и увидел то, что заставило кровь застыть в жилах куда сильнее любого танкового обстрела: часть немецкой пехотной цепи, обойдя основную линию нашей обороны с фланга, где резерв Панкратова только-только успел подойти, прорвалась почти к самому входу в тоннель — тому самому лазу, через который каждую ночь уходили группы эвакуации, и который, при всех наших предосторожностях, всё же оказался достаточно заметен для того, чтобы наступающие немцы обратили на него особое внимание.

— Панкратов! — закричал я, срываясь с места. — Прикрывай вход!

Он услышал, метнулся туда со своими людьми, и завязалась короткая, яростная схватка почти в упор — крики, выстрелы, звук сминаемого металла, — а я, спотыкаясь на обломках, бежал туда со всей возможной скоростью, понимая: если немцы доберутся до самого лаза раньше, чем мы успеем их остановить, вся наша тщательно выстроенная система эвакуации, все недели скрытной, кропотливой работы обратятся в пыль в считанные минуты.

Панкратов, обхватив одного из наступающих врукопашную, повалил его на землю, и в этот самый момент второй немец, оказавшийся позади старшины, вскинул винтовку, целясь ему точно в спину.

— Панкратов, слева! — заорал я, понимая, что не успею добежать вовремя, что расстояние между мной и разворачивающейся трагедией слишком велико для любого разумного вмешательства.

Выстрел прозвучал раньше, чем я успел закончить крик, — но не оттуда, откуда я ожидал: Гриша, оказавшийся ближе к месту схватки, чем я сам, всё же успел развернуться и выстрелить первым, снимая немца точным попаданием в тот самый момент, когда палец того уже начал давить на спусковой крючок.

Панкратов, не подозревавший, насколько близко подошла к нему смерть, поднялся с земли, тяжело дыша, и лишь потом, оглянувшись на упавшего противника, понял, что произошло.

— Спасибо, — выдохнул он, глядя на Гришу с тем выражением, которое трудно было описать словами, — смесью благодарности и того особого, отцовского недоверия перед фактом, что мальчишка, ещё недавно дрожавший от страха, оказался быстрее и точнее многих обстрелянных бойцов.

— Не время благодарить, — отозвался Гриша, уже разворачиваясь обратно к своему участку, где продолжали наступать оставшиеся немцы. — Держим позицию, потом поговорим.

Я, наконец добравшись до места схватки, увидел, что вход в тоннель по-прежнему оставался неприкосновенным — немцы, потерявшие двух человек в этой короткой, но яростной стычке, отступили на несколько метров, перегруппировываясь для новой попытки, но пока не решаясь на повторный прямой натиск.

— Гранаты! — крикнул я, доставая последнюю из своих. — Не подпускаем их ближе!

Марченко, услышав, что бой переместился к тоннелю, оставил пулемёт на одного из бойцов и, подхватив винтовку, бросился нам на помощь, — и его появление, пусть и немногочисленное подкрепление, оказалось решающим в тот критический момент, когда немецкая группа предприняла последнюю, отчаянную попытку прорваться именно к этому участку позиции.

Гранаты, брошенные почти одновременно мной и одним из бойцов Панкратова, легли точно в скопление наступающих, — взрыв разметал передние ряды, и то, что осталось от немецкой группы, окончательно отказалось от идеи прямого штурма, откатившись к основной линии своих войск, растерянно перестраивающейся после провала сразу двух направлений атаки.

Бой, впрочем, далеко не закончился. Северный фланг, лишившийся значительной части резерва, отправленного на помощь ко входу в тоннель, снова начал испытывать давление, и я, оценивая обстановку целиком, с нарастающей тревогой понимал: мы держались, но держались на пределе, растягивая и без того скудные силы по слишком широкому, для нашего малочисленного гарнизона, фронту.

— Гриша, как у тебя? — крикнул я, пробираясь обратно к северному сектору.

— Патроны заканчиваются! — донёсся ответ, и в голосе его, впервые за это утро, прозвучало нечто похожее на настоящую тревогу.

Я бросился туда, на ходу подхватывая брошенную кем-то из убитых немцев винтовку, — и то, что открылось моему взгляду по прибытии, заставило меня понять: ситуация на этом участке стала значительно серьёзнее, чем можно было предположить по одному короткому крику.

Немецкая пехота, воспользовавшись ослаблением нашего огня, подошла к самой линии обороны — метров тридцать, может, меньше, — и Гриша, отстреливаясь последними патронами, всё ещё держался, но держался уже на чистом упорстве, а не на реальной способности остановить наступающих исключительно собственными силами.

— Держись! — крикнул я, открывая огонь из подхваченной винтовки, стараясь выиграть хотя бы несколько драгоценных секунд.

В этот самый момент со стороны реки донёсся новый, тревожный звук — низкий, деловитый гул моторов, отличавшийся от привычного уже рёва танковых двигателей, и я, обернувшись на секунду, увидел то, чего опасался с самого утра, но на что отчаянно надеялся не увидеть: третий, повреждённый ранее танк, оказывается, не отступил окончательно, а лишь временно отошёл для перегруппировки, и теперь возвращался, ведя за собой ещё одну свежую пехотную цепь, которую мы прежде не замечали за дымом и хаосом основного боя.

— Соколов! — заорал я, разворачиваясь в сторону командного пункта. — У нас резервная волна с фланга реки!

Соколов, услышавший это сквозь общий грохот боя, метнулся к бойнице, оценивая новую угрозу с тем стремительным, лишённым паники хладнокровием, что уже не раз спасало нашу позицию от катастрофы в самые критические моменты.

— Патроны у Марченко на исходе, у Гриши почти нет, — доложил я, добравшись до него. — Ещё одна серьёзная волна — и северный фланг просто не выдержит физически, независимо от того, насколько отчаянно люди там будут держаться.

— Значит, нужно решать сейчас, — сказал Соколов, и по его лицу я видел: решение это давалось ему не легче, чем любое из прежних, но времени на долгие колебания больше не оставалось.

Он на секунду замер, глядя на приближающуюся новую волну атакующих, на дымящиеся, но всё ещё опасные остатки танковой группы, на измотанных, отчаянно держащихся людей, растянутых по всей линии обороны почти до предела человеческих возможностей, — и то, что он произнёс следующим, заставило внутри меня всё сжаться в холодный, тугой узел предчувствия.

— Кондратьев! — крикнул он в сторону минного поля. — Приготовь второй заряд, тот, что мы держали в резерве на самый крайний случай!

Кондратьев, услышавший приказ, побледнел заметно даже на расстоянии, но кивнул, начиная разматывать провода к тому самому, особому заряду, о существовании которого я до этой секунды даже не подозревал.

— Что за заряд? — спросил я, чувствуя, как тревога внутри меня переходит в нечто более острое, более конкретное.

— Объясню, если понадобится, — коротко ответил Соколов, не отрывая взгляда от приближающейся танковой группы. — Пока держим позицию всеми доступными средствами. Марченко, экономь патроны, бей только по офицерам и пулемётчикам!

Марченко, услышав команду, перестроил тактику огня почти мгновенно, выцеливая в наступающей цепи именно тех, чьи движения и жесты выдавали командование, — и эта смена подхода, при всей своей рискованности, начала приносить плоды: без чётких команд атакующая волна начала терять слаженность, распадаясь на отдельные, менее скоординированные группы.

Гриша, получивший от одного из отступивших к тоннелю бойцов дополнительную обойму патронов, снова открыл огонь, и северный фланг, хоть и продолжал испытывать серьёзное давление, всё же удержал минимальную, но достаточную линию сопротивления.

Танк, тем временем, приближался неотвратимо, и я, глядя на него через прицел подхваченной винтовки, понимал: пулей эту машину не остановить, а бутылок с керосином у нас на этом участке уже не осталось — обе последние были израсходованы на первую волну атаки.

— Кондратьев, время! — крикнул Соколов, и в его голосе прозвучало напряжение, какого я прежде не слышал даже в самые критические моменты предыдущих боёв.

— Почти готово! — донёсся ответ. — Ещё полминуты!

Полминуты в подобных обстоятельствах ощущались как отдельная, непозволительно растянутая вечность, — танк был уже метрах в двадцати от той точки, куда, судя по расположению проводов, тянулся заряд, о котором я до сих пор так и не получил внятного объяснения, и я, наблюдая за его неспешным, но неотвратимым приближением, чувствовал, как каждая секунда этого ожидания отдаётся в груди почти физической болью.

— Готово! — заорал Кондратьев наконец, и Соколов, не тратя больше ни секунды, рванул за спусковой шнур.

То, что произошло следующим, застало меня врасплох настолько, что я на мгновение забыл о продолжающемся вокруг бое: земля перед приближающимся танком вздыбилась не обычным взрывом заложенной ранее мины, а чем-то значительно более мощным, будто под этим конкретным участком скрывался целый склад боеприпасов, о существовании которого до этой секунды я даже не подозревал.

Танк, подброшенный этим чудовищным взрывом, буквально перевернулся набок, гусеницы бессильно вращаясь в воздухе, а сопровождавшая его пехотная цепь, застигнутая взрывной волной на открытом пространстве, оказалась разметана в разные стороны с той жестокой, безжалостной эффективностью, что оставляет после себя куда больше вопросов, чем ответов.

— Что это было? — крикнул я, поворачиваясь к Соколову с изумлением, смешанным с чем-то похожим на суеверный, невольный трепет.

Ответить он не успел — в этот самый момент со стороны Волынского донёсся отдалённый, но безошибочно узнаваемый гул новой, ещё более массированной канонады, и я, вслушиваясь в этот звук, понял с холодной, отчётливой ясностью: то, что случилось у нас сегодня утром, было лишь частью куда более масштабного, куда более скоординированного удара, который немецкое командование, судя по всему, решило обрушить одновременно на все ещё держащиеся точки обороны крепости разом.

— Волынское тоже под ударом, — сказал я тихо, чувствуя, как внутри всё холодеет при мысли о том, кто именно сейчас оказался там, в самом эпицентре этого нового, разрастающегося кошмара.

Настя ушла с эвакуацией несколькими днями раньше — но там, в Волынском, оставались Дорохов, Гриневич, десятки других людей, чью судьбу теперь решала одна-единственная, стремительно разворачивающаяся минута.