Каждую ночь очередная группа собиралась у входа в тоннель, обменивалась короткими, часто неловкими словами напутствия с остающимися, и растворялась в темноте подземного хода, унося с собой частицу того маленького, отчаянного мира, который мы все вместе построили за эти недели.

Вторая группа ушла с Гончаровым во главе — не насовсем, он должен был вернуться после того, как проводит людей до безопасного, по его расчётам, участка и объяснит остающимся принципы минирования входа для финального этапа операции. Осокин ушёл с третьей группой, коротко, но крепко пожав мне руку на прощание.

— Если выживу, — сказал он, — назову в вашу честь что-нибудь. Собаку, может быть. Или новорождённого племянника, если у сестры получится обзавестись.

— Лучше собаку, — сказал я с невольной улыбкой. — Меньше ответственности перед человеком, растущим с таким именем.

Он усмехнулся, закинул на плечо винтовку и шагнул в темноту тоннеля вслед за остальными, оставив после себя ту особую, щемящую пустоту, которую оставляет каждый человек, чьё присутствие успело стать привычной, само собой разумеющейся частью повседневности.

Брюннер, узнав о готовящейся четвёртой волне эвакуации, попросился с ней, и я, признаться, не удивился этому решению.

— Оставаться здесь для меня становится всё рискованнее, — объяснил он честно, без обычной своей ироничности. — Немцы, если возьмут кого живым из наших, быстро выяснят, что я такое, а к этническим немцам, воюющим на другой стороне, отношение у них, мягко говоря, особое. Лучше рискну с эвакуацией, чем дожидаюсь подобной участи здесь.

— Ты заслужил право на этот выбор, — сказал я. — Спасибо за всё, что сделал для нас.

Гаврилюк, Толя и Витя — все трое, чьё выздоровление затянулось достаточно, чтобы сделать их менее полезными в качестве боевой силы прикрытия, но достаточным для самостоятельного передвижения, — тоже ушли одной из первых групп, унося с собой истории, которые, я искренне надеялся, ещё будут кому-то рассказаны в куда более мирные времена.

С каждой уходящей группой наш гарнизон у Тереспольских ворот заметно редел, обнажая пустоту там, где ещё недавно кипела энергичная, многолюдная жизнь маленькой, но упрямой общины защитников. Оставшиеся — тот самый костяк из сорока с небольшим человек, решивших держаться до самого конца, — держались друг друга ещё крепче прежнего, будто инстинктивно чувствуя: чем меньше нас становится, тем ценнее каждая оставшаяся связь.

Гришу я всё же попытался уговорить уйти с одной из групп — не как командир, отдающий приказ, а как человек, искренне желающий сохранить ему жизнь после всего, через что парню пришлось пройти за эти недели.

— Тебе всего девятнадцать, — сказал я ему прямо. — Ты уже доказал больше смелости, чем требуется от любого призывника твоего возраста. Никто не осудит, если ты выберешь жить.

Гриша посмотрел на меня с тем выражением лица, которое я уже видел у него не раз за последние недели, — упрямым, не по годам взрослым, лишённым всякого позёрства.

— А кто тогда будет бегать с предупреждениями, если не я? — спросил он резонно. — Осокин ушёл, вы с Тимофеем скоро тоже разделитесь. Кто-то должен остаться, кто быстро бегает и хорошо знает все ходы позиции. Это я. Простая арифметика, товарищ ефрейтор, а не геройство.

Спорить с подобной, обезоруживающе практичной логикой оказалось решительно нечем, и я, признав своё поражение в этом конкретном споре, лишь молча кивнул, чувствуя одновременно гордость и тупую, ноющую тревогу за судьбу мальчишки, которого встретил дрожащим от страха новобранцем, а теперь провожал взглядом как одного из самых надёжных бойцов оставшегося гарнизона.

Немцы, к нашему нарастающему беспокойству, словно почувствовали неладное. Патрули на подступах к крепости, прежде довольно предсказуемые в своих маршрутах, вдруг участились и стали куда менее регулярными, будто противник намеренно пытался нарушить привычную нам логику их перемещений.

— Не нравится мне это, — заметил Соколов на третий день подобной активности. — Слишком много патрулей для позиции, которую они, по идее, уже должны были счесть менее приоритетной после провала последнего масштабного штурма.

— Может, простое совпадение, — предположил я, хотя внутри уже нарастало то самое, знакомое по прежним кризисам ощущение надвигающейся беды.

— А может, и не совпадение, — мрачно отозвался Соколов. — Если хоть один из пленных, взятых нами за эти недели, проболтался о тоннеле под пытками, или если у них появились собственные, независимые подозрения…

Панкратов, слушавший этот разговор, вставил свои наблюдения, накопленные за долгие годы военной службы:

— У немцев так заведено — если что-то заподозрили, но не уверены наверняка, сначала усиливают патрулирование, присматриваются, а уже потом бьют наверняка, когда убедятся. Значит, если это действительно подозрение, а не совпадение, у нас есть ещё немного времени, прежде чем они решатся на что-то серьёзное.

— Немного — это сколько именно? — уточнил я.

— Дня три, может, четыре. Не больше, — Панкратов пожал плечами. — Я не пророк, ефрейтор, но за тридцать лет в армии кое-какие закономерности примечаешь помимо своей воли.

Договорить он не успел — в этот самый момент со стороны одного из наблюдательных постов донёсся тревожный, отрывистый свист сигнала опасности.

Мы бросились туда всей возможной скоростью, и то, что открылось нашим глазам, заставило меня похолодеть куда сильнее любого предыдущего кризиса за все эти недели: небольшая немецкая разведывательная группа, человек шесть, двигалась прямиком в направлении того самого, тщательно замаскированного выхода из тоннеля, которым мы пользовались для отправки очередной, четвёртой по счёту группы эвакуации, назначенной именно на эту ночь.

— Они не могут знать точно, — прошептал Марченко, залёгший рядом со мной у бойницы. — Может, просто патрулируют новый участок случайно.

— Не могу рисковать этим предположением, — сказал я, уже прикидывая варианты действий. — Если группа сегодняшней эвакуации ещё не вышла на поверхность, нужно перехватить её, задержать выход, пока эти немцы не уйдут в другую сторону.

Гриша, стоявший неподалёку с винтовкой наготове, вызвался бежать с предупреждением — самый быстрый и самый выносливый из оставшихся после нескольких недель постоянных, изматывающих переходов между позициями.

— Успею, — сказал он твёрдо. — Я знаю этот участок тоннеля лучше многих.

Он умчался в темноту раньше, чем я успел толком обдумать альтернативы, и следующие томительные, растянутые минуты дались мне тяжелее любого прямого боя: мы наблюдали за немецкой разведгруппой, не имея возможности ни атаковать её без риска демаскировать саму позицию, ни просто сидеть сложа руки, зная, что где-то там, под землёй, к опасному, ничего не подозревающему выходу приближаются люди, чья судьба зависела теперь исключительно от скорости Гришиных ног.

Немецкая группа, к нашему нарастающему ужасу, остановилась в опасной, пугающей близости от замаскированного лаза — один из солдат, судя по жестам, что-то заметил в кустарнике, скрывающем истинное назначение этого невзрачного, заросшего бурьяном участка местности.

— Приготовиться, — тихо скомандовал я остальным, уже понимая: если разведгруппа обнаружит вход, придётся вступать в бой здесь и сейчас, невзирая на все риски демаскировки, потому что альтернатива — позволить противнику узнать о существовании всей нашей подземной системы — была попросту немыслима.

Именно в эту секунду, показавшуюся мне самой длинной за все прошедшие недели, из-за поворота показалась знакомая, запыхавшаяся фигура — Гриша, каким-то чудом успевший добраться до выхода первым и, судя по всему, сумевший остановить группу эвакуации буквально в последний момент перед выходом на поверхность.

Немецкий солдат, привлечённый то ли шумом наших сдавленных, но всё же не до конца бесшумных перемещений, то ли простой случайностью, вдруг вскинул винтовку в направлении кустарника, и на мгновение мне показалось, что неизбежное вот-вот случится прямо у меня на глазах.

Но выстрела не последовало — командир немецкой группы, что-то резко скомандовав своим, вдруг развернул отряд в другом направлении, явно сочтя дальнейшее промедление на этом участке нецелесообразным по каким-то собственным, неизвестным нам соображениям. Мы наблюдали, затаив дыхание, как разведгруппа удаляется прочь, туда, откуда пришла, оставляя после себя лишь остаточное, медленно отступающее напряжение, будто вся округа только что выдохнула разом с нами вместе.

— Пронесло, — выдохнул Марченко, опуская винтовку, которую, как оказалось, держал на изготовку всё это время, сам того толком не заметив.

Гриша, вернувшийся к нам после того, как убедился в благополучном отступлении немецкой группы, выглядел так, будто постарел на несколько лет за эти несколько минут предельного напряжения.

— Успел, — сказал он, тяжело дыша. — Едва-едва, но успел. Группа пересидела в тоннеле, пока не стало ясно, что снаружи опасно.

— Молодец, — сказал я искренне, кладя руку ему на плечо. — Если бы не твоя скорость, сегодняшняя ночь могла закончиться совсем иначе для очень многих людей.

— Простая арифметика, — отозвался Гриша с усталой, но довольной полуулыбкой, явно припомнив собственные слова из недавнего спора. — Хорошо, что сегодня она сработала в нашу пользу.

Эвакуация той ночью всё же состоялась, хотя и с задержкой в несколько часов, — группа вышла на поверхность значительно позже запланированного, воспользовавшись окном, когда немецкая активность в округе временно стихла. Но происшествие это оставило после себя отчётливое, тревожное послевкусие: время, отпущенное нам на спокойное, поэтапное проведение всей операции, начинало стремительно, неумолимо сокращаться.

Той же ночью, собрав оставшихся командиров на короткое, но крайне серьёзное совещание, Соколов озвучил то, что, судя по всему, уже витало в воздухе, невысказанное вслух.

— Нужно ускоряться, — сказал он прямо. — Если немцы действительно что-то заподозрили, пусть даже не конкретно про тоннель, а просто про повышенную активность в этом секторе, у нас может не остаться времени на растянутый на много дней, осторожный график.

— Значит, следующие группы пойдут раньше запланированного? — уточнил я, уже понимая, к чему клонится этот разговор, и чувствуя, как внутри нарастает знакомое, неприятное предчувствие.

— Да. И, боюсь, это означает, что очередь Тимофея подойдёт значительно раньше тех самых семи дней, что мы ему обещали.

Слова эти, произнесённые буднично, деловым тоном человека, вынужденного принимать трудные решения под давлением обстоятельств, тем не менее ударили меня сильнее, чем я готов был показать перед остальными присутствующими. Неделя, которую я мысленно отвёл себе на то, чтобы попрощаться с ближайшим другом как следует, вдруг сжалась до считаных дней, а может, и часов.

Кондратьев, присутствовавший на этом же совещании, добавил ещё одну неприятную деталь:

— Если ускоряем темп, придётся выводить сразу по две группы за ночь, с разницей в час-полтора, вместо привычной одной. Риск возрастает — больше людей одновременно под землёй, больше шансов на случайную встречу с патрулём именно в момент выхода на поверхность.

— Альтернативы, впрочем, тоже не радуют, — заметил Дорохов, специально прибывший на это экстренное совещание. — Тянуть медленно и рисковать, что немцы найдут тоннель раньше, чем мы успеем вывести всех желающих, — не лучший вариант по сравнению с ускоренным, но более рискованным темпом.

Решение в итоге приняли компромиссное: ускорить график, но не бросаться в крайности, — по-прежнему одна основная группа за ночь, но с сокращённым интервалом между отдельными партиями внутри неё, чтобы сжать общее время нахождения людей вне укрытий.

Я нашёл Тимофея позже той же ночью, устроившегося на коротком отдыхе в углу поредевшего каземата, и, не тратя времени на предисловия, рассказал ему о новом развитии событий.

— Значит, завтра? — переспросил он, и в голосе его прозвучало не столько удивление, сколько усталое, почти обречённое принятие неизбежного.

— Возможно, послезавтра, если получится выкроить ещё немного времени. Но не больше.

Тимофей долго молчал, глядя куда-то в темноту, а потом вдруг тихо усмехнулся — той самой, узнаваемой усмешкой, которая сопровождала нашу дружбу с самого первого, ещё довоенного утра, показавшегося теперь бесконечно далёким, будто принадлежащим совсем другой, значительно более простой жизни.

— Помнишь, как ты вернулся в первый день, весь оглушённый, и я ещё думал — контузило парня не на шутку? — сказал он. — А оказалось, контузило-то как раз к лучшему, раз уж по итогу вон сколько всего успели.

— Успели, — согласился я, чувствуя, как к горлу подступает предательский, несвоевременный ком. — И ещё не всё успели, если получится.

— Получится, — сказал он с той твёрдой, почти яростной уверенностью, с какой люди иногда произносят вслух то, во что отчаянно хотят верить, независимо от реальных шансов на подтверждение этой веры. — Ты обязан выжить, слышишь? Не ради красивого финала твоей истории, а просто потому, что я, чёрт возьми, отказываюсь верить, что после всего пережитого судьба окажется настолько несправедливой.

Мы просидели так остаток ночи, почти не разговаривая, просто находясь рядом друг с другом в том особом, невысказанном единстве, которое связывает людей, прошедших вместе через невозможное, — и я старался запомнить каждую мелочь этого молчаливого прощания: звук его дыхания, случайные, обрывочные фразы, тепло плеча, прижатого к моему в тесноте каземата.

Утром, когда Соколов объявил, что группа Тимофея выступает этой же ночью, я не нашёл в себе сил на долгие, торжественные слова, — просто крепко обнял его на прощание, так же как обнимал уже не раз за последние недели, только теперь с полным осознанием, что обстоятельства этого прощания, весьма вероятно, окажутся последними.

— Пиши матери, когда доберёшься, — сказал я. — Расскажи ей всё, что сочтёшь нужным. И… спасибо. За эти недели. За то, что ты был рядом, когда мне это было нужно больше всего.

— Не смей прощаться со мной так, будто уже всё решено, — Тимофей отстранился, глядя мне прямо в глаза с яростной, почти отчаянной твёрдостью. — Я буду ждать. Мы все будем ждать. Не подведи это ожидание, слышишь?

Я кивнул, не в силах ответить что-либо словами, и смотрел, как он вслед за остальными скрывается в темноте тоннеля.