Состав группы я обдумывал два дня, взвешивая каждую кандидатуру с той тщательностью, какой не уделял, признаться, даже планированию удара по осадному орудию, — там ставки были высоки, но здесь, за пределами знакомых, изученных до последнего кирпича стен, неизвестных переменных оказывалось на порядок больше.

— Осокин, — сказал я наконец, собрав тех, кого рассматривал всерьёз. — Ты идёшь. Охотничий опыт и хладнокровие мне понадобятся там больше, чем что-либо ещё.

Осокин молча кивнул, без всякого удивления, — он, судя по всему, догадывался о своём участии ещё до того, как я успел произнести это вслух.

— Гриша.

Гриша просиял так, что на секунду забыл о собственной подчёркнутой суровости, которую в последние дни старательно на себя напускал, желая казаться взрослее своих неполных девятнадцати лет.

— Не подведу, товарищ ефрейтор.

— Знаю, что не подведёшь. Именно поэтому беру.

Тимофей, не попавший в список, воспринял это на удивление спокойно — то ли научился за эти недели доверять моим решениям без лишних споров, то ли сам понимал: кто-то должен остаться и держать оборону, пока мы будем плутать неизвестно где за много километров от дома, который успел стать нам домом настолько, что я сам иногда ловил себя на этой мысли с некоторым удивлением.

— Пригляди за Настей, — сказал я ему тихо перед самым выходом. — Она не признается, но волноваться будет так, что сама себя изведёт.

— Пригляжу, — пообещал Тимофей. — А ты там… постарайся вернуться на этот раз без лишних приключений сверх необходимого.

Спускались в тоннель уже глубокой ночью — втроём, налегке, с тем минимумом снаряжения, который позволял двигаться быстро и бесшумно: ножи, по паре гранат на брата, скудный запас сухарей и воды на несколько дней, компас, снятый в своё время с убитого немецкого офицера и с тех пор ставший едва ли не самой ценной вещью в моём личном арсенале.

Неразведанный участок, ведущий, по словам Кондратьева, к лесному массиву за периметром, оказался куда более сырым и труднопроходимым, чем основной, хорошо утоптанный за недели использования маршрут, — приходилось местами пробираться едва ли не ползком, задевая плечами влажные, осыпающиеся своды, и я невольно подумал о том, насколько неприятно было бы застрять здесь в случае обвала, в кромешной темноте, за много метров под землёй.

— Дальше вроде посуше, — прошептал Осокин, шедший впереди с самодельным факелом. — И тянет свежим воздухом, значит, выход недалеко.

Выход действительно обнаружился минут через двадцать — узкая, заросшая кустарником щель, выводившая на поверхность посреди густого, нетронутого войной леса. Ночной воздух снаружи ощущался почти шокирующе чистым после спёртой, пропахшей сыростью и порохом атмосферы тоннеля, — и на несколько долгих секунд я просто стоял, вдыхая этот воздух полной грудью, будто не выходил на поверхность, а заново рождался в некоем ином, почти забытом мире.

Лес вокруг молчал той особой, глубокой тишиной, какая бывает только вдали от передовой, — ни привычного уже гула канонады, ни дальних всполохов, только шелест листвы и редкие, вполне мирные звуки ночной живности, которой не было никакого дела до войны, разворачивающейся в нескольких километрах отсюда.

— Странно, — тихо заметил Гриша. — Как будто войны и вовсе нет. Только мы трое да лес.

— Война есть, — сказал я. — Просто здесь она пока не оставила таких же явных следов, как там, откуда мы пришли. Не расслабляйся раньше времени.

Двинулись на восток, ориентируясь по компасу и редким просветам в кронах, где угадывались звёзды, — медленно, с частыми остановками для прослушивания местности, поскольку неизвестность вокруг требовала куда большей осторожности, чем любой, даже самый опасный участок внутри знакомой уже крепости.

Часа через два пути Осокин вдруг замер, вскинув руку, — и через секунду я тоже уловил то, что насторожило его чуткий, охотничий слух: где-то впереди, между деревьев, мелькнул слабый, но безошибочно рукотворный отблеск света.

— Костёр, — прошептал Осокин. — Небольшой, тщательно замаскированный, но костёр.

Мы залегли, наблюдая издалека, — и минут через десять терпеливого, напряжённого ожидания смогли разглядеть у огня три или четыре фигуры, чья форма, при всей нашей осторожной отдалённости, показалась мне пугающе знакомой по крою и силуэту.

— Немцы? — одними губами спросил Гриша.

Я присмотрелся внимательнее, и что-то в моей груди на мгновение сжалось от предчувствия, которое я пока не решался облечь в слова, — потому что если моя догадка верна, встреча эта могла изменить всё, ради чего мы вообще предприняли эту рискованную вылазку.

— Не немцы, — сказал я наконец, чувствуя, как голос предательски дрожит от смеси надежды и настороженности одновременно. — Форма другая. Наша форма.

Осокин прищурился, вглядываясь ещё пристальнее.

— Красноармейцы? Здесь, в немецком тылу?

— Похоже на то. Либо окруженцы, отбившиеся от своих ещё в первые дни, либо уже настоящий партизанский отряд, сколоченный из таких же отбившихся.

Гриша, до этого напряжённо замерший, вдруг подался вперёд, будто собираясь тут же броситься к костру с радостным криком, — и я едва успел удержать его за плечо.

— Тихо. Даже если это свои, выскакивать из темноты на людей с оружием, да ещё ночью в лесу, — верный способ словить пулю от испуга, а не радушный приём. Подойдём осторожно, окликнем издалека, дадим им время рассмотреть, что мы тоже свои.

Мы приблизились короткими, выверенными перебежками, останавливаясь через каждые несколько метров, чтобы дать возможность привыкшим к темноте глазам разглядеть нас получше и, что немаловажно, не спровоцировать нервный, инстинктивный выстрел на любое резкое движение.

— Свои! — крикнул я наконец, остановившись на безопасном, по моим расчётам, расстоянии. — Красноармейцы из Брестской крепости! Не стреляйте!

У костра произошло мгновенное, настороженное движение — кто-то вскочил, кто-то схватился за оружие, — но выстрелов, по счастью, не последовало.

— Подходите медленно, руки на виду! — донёсся в ответ хриплый, настороженный голос.

Мы подчинились, и через несколько напряжённых минут, наполненных перекрёстными, отрывистыми вопросами и такими же короткими, осторожными ответами, я наконец стоял у чужого костра, разглядывая пятерых измождённых, заросших щетиной бойцов, чьи глаза светились той же смесью недоверия и робкой, едва смеющей проявиться надежды, какую, наверное, отражало сейчас и моё собственное лицо.

— Сержант Волошин, — представился старший из них, крепко, до боли в пальцах, пожимая мне руку. — Вторая неделя, как от своих отбились, пробираемся на восток, к линии фронта, если она вообще ещё существует там, куда мы идём.

— Существует, — сказал я. — Хотя и далеко. Но, кажется, у нас с вами, сержант, может найтись тема для очень долгого и очень важного разговора.

Волошин слушал мой краткий, но достаточно подробный рассказ о положении дел в крепости с нарастающим изумлением, которое, впрочем, быстро сменилось профессиональным, деловым интересом человека, привыкшего оценивать любую информацию с точки зрения её практической пользы.

— Три недели держитесь, — повторил он, качая головой. — Мы-то думали, крепость давно пала, слухи разные ходили, один другого мрачнее. А вы там, оказывается, ещё и осадное орудие умудрились подорвать.

— Умудрились, — подтвердил я. — А у вас какие новости с этой стороны? Куда движется фронт, что происходит вообще?

Волошин помрачнел, и по тому, как он не сразу начал отвечать, я понял: новости эти дадутся ему нелегко, даже пересказанные постороннему человеку.

— Плохо движется. Отступаем, если по-честному. Наша дивизия попала в окружение ещё в первые дни, большую часть перебили или взяли в плен под Волковыском. Мы впятером прорвались, с тех пор пробираемся к своим — где перебежками, где отсиживаясь по лесам, питаясь тем, что найдём. Немцы, надо отдать им должное, здесь, в тылу, не особо усердствуют — основные силы гонят вперёд, к Москве, а тылы держат небольшими гарнизонами, патрулями да местными полицаями, будь они прокляты.

— Полицаи? — переспросил Гриша с явным недоумением.

— Есть, к сожалению, и такие, — Волошин сплюнул с нескрываемым презрением. — Из местных, кто решил, что новая власть сулит больше выгоды, чем верность старой присяге. Не все, разумеется, большинство местных нам, наоборот, помогают, чем могут, — но встречаются и такие, и от них порой опаснее, чем от самих немцев, потому что знают местность и людей куда лучше любого пришлого гарнизона.

Эта информация — о немногочисленных, разрозненных немецких гарнизонах в тылу, о переменчивом, но в большинстве своём сочувствующем местном населении — складывалась в моей голове в нечто похожее на первый набросок реального плана прорыва, куда более конкретный, чем всё, что мы успели обсудить в Волынском.

— Сержант, — сказал я, — а вы согласились бы провести группу людей из крепости через эти места, если дело дойдёт до организованного прорыва? Вы знаете местность, знаете, где безопаснее, знаете, куда двигаться дальше.

Волошин задумался, обмениваясь быстрыми взглядами с остальными четырьмя бойцами своей группы.

— Группу — это сколько человек примерно?

— Возможно, несколько сотен. Включая раненых, женщин, детей из госпиталя.

Он присвистнул тихо, впечатлённый масштабом.

— Задача не из лёгких, врать не буду. Но местность я действительно знаю прилично, до войны здесь в этих краях с геодезической партией работал, каждую тропинку, считай, изучил. Помочь смогу, чем смогу.

Разговор этот, обещавший продлиться ещё долго, был прерван резким, предупреждающим шипением Осокина, до этого молча сидевшего у края освещённого костром круга и, судя по всему, не терявшего бдительности даже во время самой оживлённой беседы.

— Тихо! Кажется, кто-то идёт!

Все разом замолчали, вслушиваясь в ночной лес, и через несколько секунд я тоже уловил то, что насторожило чуткий слух Осокина, — далёкий, но безошибочно узнаваемый хруст веток под множеством ног, доносящийся с северного направления.

— Патруль, — тихо определил Волошин, уже без всякой суеты забрасывая землёй остатки костра. — Немецкий, судя по ритму шагов — они всегда ходят слишком размеренно для наших мест, будто на плацу маршируют, а не по лесу крадутся.

— Сколько их обычно в таком патруле? — спросил я, уже прикидывая варианты действий.

— Человек шесть-восемь. Не самая серьёзная сила, но и не та, с которой стоит связываться без крайней необходимости, особенно если можно просто разойтись в темноте.

Разойтись, впрочем, не получилось. Патруль, судя по всему, двигался прямиком к тому месту, где мы только что сидели у костра, — то ли что-то заметили издалека, то ли просто их обычный маршрут проходил именно здесь, и никакого умысла в этом не было, — но факт оставался фактом: избежать столкновения не удавалось при всём желании.

— Рассредоточиться, — скомандовал я тихо, чувствуя, как многолетний, въевшийся в новое тело инстинкт уверенно берёт руководство ситуацией на себя. — Огонь только по моей команде, и только если нас точно обнаружат. Если получится разойтись тихо — расходимся тихо.

Восемь силуэтов действительно показались между деревьев спустя пару минут — двигались настороженно, с оружием наизготовку, будто и впрямь что-то почуяли неладное. Мы замерли, вжавшись в землю и в тени ближайших стволов, и несколько долгих, невыносимо растянутых секунд решали, заметят нас или нет.

Не повезло — один из немцев, проходя совсем рядом с местом, где укрылся один из бойцов Волошина, вдруг остановился, вглядываясь в темноту с явным подозрением, и в следующее мгновение выкрикнул что-то предупреждающее, вскидывая винтовку.

— Огонь! — крикнул я, понимая, что тишина исчерпала себя окончательно.

Короткий, яростный бой в темноте, среди деревьев, оказался совершенно не похож на всё, что мы переживали внутри знакомых стен крепости, — никаких заранее пристрелянных секторов обстрела, никаких надёжных укрытий, только хаотичные вспышки выстрелов, крики и звериный, всепоглощающий инстинкт, толкающий двигаться, стрелять, выживать любой ценой.

Осокин, действуя с той же холодной, отточенной эффективностью, что и всегда, снял двоих почти сразу же, ещё до того, как они успели толком сориентироваться в направлении угрозы. Волошин со своими людьми, обстрелянные куда основательнее нашей троицы, дрались с деловитой, лишённой всякой паники методичностью людей, для которых подобные стычки давно перестали быть чем-то необычным.

Гриша, оказавшийся неожиданно близко к одному из немцев, среагировал быстрее, чем я успел хоть как-то ему помочь, — уложил противника точным выстрелом в упор, и в свете едва тлеющих углей костра его лицо на мгновение исказилось не страхом даже, а какой-то новой, отстранённой сосредоточенностью, будто где-то там, за прошедшие недели, порог, отделяющий испуганного мальчишку от закалённого бойца, оказался пройден окончательно и без возможности возврата.

Бой закончился так же внезапно, как начался, — из восьми немцев в живых не осталось никого, что, при всей неприятности подобного исхода, было, по крайней мере, куда предпочтительнее альтернативы, при которой в живых не остались бы мы.

— Все целы? — спросил я, оглядывая наш небольшой, но потрёпанный отряд.

Целы оказались все, если не считать царапины на предплечье одного из людей Волошина, — удача, куда более щедрая, чем мы, наверное, заслуживали после подобной, совершенно незапланированной стычки.

— Уходить надо, — сказал Волошин мрачно. — Если этот патруль не вернётся вовремя на базу, за ним пошлют других искать, а находить нас в такой компании — последнее, чего я хотел бы дождаться.

Мы разошлись в разные стороны — Волошин со своими людьми на восток, к линии фронта, которую они продолжали упрямо искать вот уже вторую неделю, а мы трое, унося с собой куда больше информации, чем рассчитывали получить изначально, — обратно к тоннелю, к крепости, к тому трудному, но теперь хотя бы отчасти проясневшемуся будущему, которое ждало всех, кто продолжал держаться в её разрушенных, но не сломленных стенах.

Перед самым расставанием Волошин задержал меня ещё на минуту, отведя чуть в сторону от остальных.

— Знаешь, ефрейтор, — сказал он тихо, — я много кого повидал за эти недели скитаний по тылам. Дезертиров, паникёров, людей, потерявших всякую волю сопротивляться. А вот таких, как ты и твои двое, — редко. Что бы у вас там в крепости ни происходило, вы делаете что-то правильное, раз держитесь до сих пор и при этом не превратились в отчаявшихся, потерянных людей.

— Стараемся, — сказал я просто, не находя других слов, способных вместить в себя всё пережитое за эти недели.

— Если надумаете прорываться — ищите нас в этих же местах, через неделю-две мы, вероятно, ещё не успеем далеко продвинуться, сами видите, как оно тут неспешно получается. Оставлю знак — сломанную ветку определённым образом на этом самом дереве, — он кивнул на приметную старую сосну неподалёку, — если решим задержаться в округе дольше обычного.

Мы пожали друг другу руки, и Волошин со своей группой растворился в темноте леса с той бесшумной, отработанной сноровкой людей, для которых подобные расставания давно стали печальной, но привычной частью выживания.

Обратный путь до тоннеля дался легче, чем можно было ожидать после ночного боя, — усталость навалилась только теперь, когда непосредственная опасность осталась позади, и последние сотни метров до знакомого лаза мы преодолевали уже на чистом упрямстве, не позволяющем телу сдаться раньше времени.

— Как думаешь, — спросил Гриша, когда мы наконец нырнули в спасительную темноту подземного хода, — получится у нас всё это устроить? Прорыв, я имею в виду. С такой оравой людей, через тоннель, мимо немецких патрулей?

— Не знаю, — честно признался я. — Но теперь у нас, по крайней мере, есть с чего начинать план, а не просто голая, ничем не подкреплённая надежда. Волошин знает местность, немцы в тылу немногочисленны, местное население по большей части сочувствует. Это не гарантия успеха. Но это куда больше, чем у нас было ещё вчера.

Осокин, всё это время молчавший, вдруг заговорил, и в голосе его прозвучало нечто похожее на несвойственную ему прежде мечтательность:

— Если получится — увижу снова родную деревню. Не знаю уже, цела ли она, но хотя бы буду знать точно, а не гадать.

Эти простые, тихие слова напомнили мне, ради чего вообще стоило продолжать все эти отчаянные, изматывающие усилия, — не ради абстрактных стратегических выкладок и не ради собственного, всё ещё до конца не осмысленного места в чужой истории, а ради вот этих конкретных, живых людей, каждый из которых хранил в себе собственную, глубоко личную причину бороться за возможность увидеть дом снова.

Мы продолжили путь к крепости в молчании.