— Три!

Выстрел Рогова прозвучал почти одновременно с командой — резкий, сухой щелчок, потонувший в отдалённом грохоте у Кобринского, — и силуэт пулемётчика на фоне светлеющего неба переломился и осел, не издав ни звука. Одна угроза устранена ещё до того, как мы вообще начали открытое движение.

Мы рванули вперёд всей группой, петляя между редкими кустами и воронками, — сто пятьдесят метров открытого пространства внезапно показались бесконечными, растянутыми в отдельную, самостоятельную вечность, где каждый шаг отдавался в ушах громче любого выстрела. Тимофей бежал рядом, чуть позади, Фёдор со своим трофейным пулемётом — слева, тяжело, но на удивление быстро для человека такой комплекции.

Первый из оставшихся часовых заметил нас, когда до укрытий у самого орудия оставалось метров сорок, — заорал что-то предупреждающее и вскинул винтовку, но Осокин, не сбавляя бега, снял его короткой, почти небрежной очередью, будто это было не человеческое существо, а мишень на давно знакомом стрельбище.

— Слева! — крикнул Кузьма, и я развернулся вовремя, чтобы увидеть, как из-за ближайшего укрытия появляются ещё двое, уже стреляя на бегу, не целясь толком, скорее пытаясь просто создать плотность огня, способную остановить нашу атаку.

Плотность эта оказалась недостаточной. Фёдор, упав на колено, дал короткую, но убийственно точную очередь из трофейного пулемёта, и оба стрелка исчезли из поля зрения — не знаю, убиты ли были насмерть или просто залегли, но огонь с их стороны прекратился, и этого хватило, чтобы группа продолжила рывок вперёд без дальнейших заминок.

Ленька вскрикнул коротко — пуля чиркнула его по плечу, разорвав ткань гимнастёрки и оставив кровавую полосу, — но не упал, продолжая бежать вместе со всеми, будто боль от ранения решил обдумать как-нибудь потом, в более подходящее время.

Мы достигли первой линии импровизированных укрытий вокруг орудия — мешков с землёй, наспех сваленных брёвен — практически одновременно, и здесь бой на несколько секунд превратился в то, что можно было бы назвать рукопашной, если бы рукопашная вообще поддавалась описанию словами, а не просто ощущалась как хаотичный вихрь ударов, криков и звериного, безмозглого инстинкта выживания.

Я столкнулся с одним из технического персонала — не солдатом даже, судя по замасленному комбинезону, скорее механиком, — и тот, к его чести, не растерялся, попытавшись огреть меня разводным ключом, оказавшимся неожиданно тяжёлым и опасным оружием в отчаянных руках. Увернулся, ушёл в сторону, и финка, привычно оказавшаяся в руке, закончила это короткое, некрасивое столкновение быстрее, чем я успел о нём толком подумать.

— Чисто у меня! — крикнул Тимофей откуда-то справа, и голос его звенел тем особым, звонким напряжением, которое приходит от чистого, неразбавленного выброса адреналина.

— Чисто здесь! — откликнулся Осокин.

Оставшиеся защитники — их набралось от силы двое-трое, судя по тому, как быстро стихла стрельба, — не выдержали натиска и бросились бежать в сторону, противоположную Кобринскому, явно рассудив, что геройская смерть на боевом посту не входит в список их непосредственных желаний на сегодняшнюю ночь.

— Не преследовать! — крикнул я, видя, как Кузьма было рванул за одним из беглецов. — Нам нужно время у машины, а не трофеи!

Сама махина, вблизи оказавшаяся ещё более чудовищной, чем виделась издалека при разведке, — приземистая, покрытая пылью и копотью, с коротким, невероятно толстым стволом, — стояла молчаливым, безучастным свидетелем всего произошедшего, будто произошедшее её вовсе не касалось.

— Гончаров! — позвал я. — Твой выход.

Гончаров, до этого державшийся позади основной группы — не из трусости, а потому что мы сами так решили, слишком ценным был его единственный набор инженерных знаний, чтобы рисковать им в первых рядах штурма, — торопливо подбежал к орудию, на ходу вытаскивая из сумки свёртки с зарядами.

— Нужно минут пять, — бросил он, уже опускаясь на колени перед механизмом заряжания. — Может, семь, если руки будут дрожать так же, как сейчас.

— Даю вам эти семь минут, — сказал я и повернулся к остальным. — Периметр, живо. Кто-то наверняка уже поднял тревогу, и те пятеро, что ушли к Кобринскому, могут вернуться быстрее, чем нам хотелось бы.

Рогов и Фёдор заняли позиции на флангах, Осокин с Тимофеем — у единственного разумного пути подхода со стороны форштадта, а я остался рядом с Гончаровым и раненым Ленькой, который, несмотря на кровоточащее плечо, наотрез отказался покидать позицию раньше времени.

— Жгут наложить успеешь? — спросил я его.

— Успею, — буркнул он, уже сам разматывая бинт здоровой рукой. — Не в первый раз.

Гончаров работал быстро, но методично, бормоча себе под нос какие-то технические термины, явно служившие ему способом сосредоточиться, а не сообщением, адресованным кому-либо ещё. Первый заряд лёг у основания механизма заряжания, второй — чуть глубже, в узел, который, по его словам, отвечал за подачу снаряда из хранилища в казённик.

— Ещё минуты три, — сказал он, не отрываясь от работы, и в голосе его прозвучало напряжение человека, прекрасно осознающего, что каждая из этих трёх минут может стать последней в его жизни.

Где-то в темноте, со стороны, откуда ушла часть охраны, послышался отдалённый, но безошибочно приближающийся звук множества бегущих ног.

— Возвращаются! — крикнул Осокин от своей позиции. — Человек пять, бегут сюда бегом!

— Гончаров, время! — крикнул я.

— Полторы минуты, может, две! Быстрее не могу, не рискуя тем, что заряд вообще не сработает!

Полторы минуты в подобных обстоятельствах ощущались как отдельная, мучительно растянутая эпоха. Тимофей и Осокин открыли огонь первыми, стараясь задержать возвращающуюся группу на подступах, не подпуская её к нашей и без того уязвимой позиции у самого орудия. Рогов, сменив позицию, бил по вспышкам выстрелов противника с тем же холодным профессионализмом, с каким снял первого пулемётчика в начале штурма.

— Кузьма, к Гончарову, прикрой его! — скомандовал я, сам разворачиваясь навстречу приближающейся угрозе с ножом в одной руке и трофейным пистолетом, подобранным у одного из убитых техников, в другой.

Немцы, судя по всему, поняли, что происходит, — не просто возвращение на пост, а полноценная попытка отбить позицию любой ценой, — и атаковали с отчаянием людей, осознающих, что промедление будет стоить им куда больше, чем сама атака. Один из них добрался почти до самого орудия, прежде чем Ленька, превозмогая раненое плечо, не свалил его точным выстрелом в упор.

— Готово! — заорал вдруг Гончаров, отползая от механизма на четвереньках. — Заряды заложены, шнур подожжён, у нас есть где-то минута до взрыва!

— Отходим! Все, живо! — скомандовал я.

Отступление получилось хаотичным, некрасивым, далёким от любых уставных стандартов — мы просто бежали, отстреливаясь через плечо, туда же, откуда пришли, унося на себе Леньку, у которого от повторного напряжения снова сильно закровило плечо. Фёдор прикрывал отход длинными очередями из трофейного пулемёта, экономить патроны в такой момент означало бы не дожить до возможности их экономить в будущем.

Погоня, впрочем, оказалась не такой упорной, как можно было опасаться, — то ли уцелевшие немцы решили, что дело того не стоит, то ли сама мысль о скором взрыве заставила их держаться на безопасном расстоянии от места, где вот-вот должно было полыхнуть. Мы успели преодолеть добрую половину обратного пути, прежде чем стрельба позади стихла окончательно, сменившись лишь отдалёнными, бессвязными криками, не сулившими нам, впрочем, ничего хорошего, если бы мы вдруг решили сбавить темп.

Взрыв застал нас метрах в семидесяти от орудия — не оглушительный, как можно было бы ожидать от произведения профессионального сапёра, а скорее глухой, утробный удар, за которым последовал звук рвущегося металла и, чуть погодя, ещё один, вторичный взрыв — судя по всему, сдетонировало что-то из хранившихся рядом снарядов.

Я обернулся на бегу и увидел, как из корпуса машины вырывается сноп огня, а следом — густой, чёрный дым, поднимающийся в ночное небо тем самым столбом, который, наверное, будет виден на многие километры вокруг, включая, хотелось надеяться, и наши собственные позиции у Тереспольских ворот.

— Получилось! — выдохнул Тимофей рядом со мной, в его голосе смешались изумление и что-то похожее на дикий, почти истерический восторг.

— Получилось, — согласился я, хотя праздновать было решительно некогда — позади всё ещё слышались отдельные выстрелы, и как минимум часть немецкого гарнизона, судя по всему, продолжала преследование, невзирая на уничтожение того, что они должны были охранять.

Обратный путь дался тяжелее, чем путь туда, — не только физически, хотя и это тоже, учитывая, что мы практически несли на себе ослабевшего от кровопотери Леньку, — а морально, тем особым выматывающим напряжением, которое приходит после успешного, но крайне рискованного дела, когда организм наконец получает право немного расслабиться и тут же мстит за это волной запоздалой дрожи.

— Все живы? — спросил я, когда мы наконец оторвались от возможного преследования достаточно, чтобы позволить себе короткую остановку.

Перекличка показала: все десятеро, с которыми мы выходили, действительно вернулись — потрёпанные, раненые в лице Леньки, вымотанные до предела, но живые, что после всего пережитого казалось едва ли не большим чудом, чем сам факт уничтожения орудия.

— Кузьма чуть без уха не остался, — доложил Фёдор с мрачным юмором, кивая на товарища, у которого действительно через щёку и мочку уха тянулась свежая, но, по счастью, неглубокая царапина. — На вершок бы левее — и стриг бы теперь исключительно с одной стороны головы.

Кузьма беззлобно огрызнулся, и этот короткий обмен репликами, каким бы неуместным он ни казался посреди ночного отступления с поля боя, неожиданно разрядил повисшее было напряжение, вернув всей группе хотя бы минимальное подобие обычного, человеческого равновесия.

Гончаров, всё ещё бледный от пережитого, тем не менее не удержался от профессиональной гордости.

— Механизм заряжания уничтожен полностью, я слышал по звуку взрыва. А вторичная детонация — это, судя по всему, склад снарядов рядом сдетонировал. Такую машину теперь чинить будут неделями, если вообще решат чинить, а не спишут как безнадёжную.

Известие это, произнесённое сухим, профессиональным тоном инженера, тем не менее отозвалось во мне волной облегчения, куда более сильной, чем можно было бы ожидать от простой технической констатации факта. Сорок человек на Северных воротах, чудовищный кратер, недели тревоги о том, куда именно эта машина поползёт дальше, — и вот теперь, силами десяти человек с самодельными зарядами и отчаянной решимостью, угроза эта оказалась если не полностью устранена, то как минимум отложена на очень долгий срок.

До Волынского добрались уже на рассвете, вымотанные настолько, что даже Дорохов, выскочивший навстречу при первых же вестях об успехе операции, не решился засыпать нас вопросами сверх самого необходимого.

— Орудие уничтожено? — спросил он напрямую.

— Механизм заряжания и склад снарядов рядом — да, — доложил я. — Саму броню не тронули, но, по словам Гончарова, чинить это будут неделями, если вообще станут чинить.

Дорохов на мгновение прикрыл глаза — не театрально, а с тем самым, уже знакомым мне жестом человека, позволяющего себе долю секунды чистого, невыразимого облегчения, прежде чем снова взяться за неотложные дела.

— Хорошая работа, — сказал он просто. — Очень хорошая работа. Раненых — к Гриневичу немедленно, остальным — отдых, вы его заслужили как никто за последние дни.

Настю, узнавшую о нашем возвращении, казалось, вынесло к дверям госпиталя едва ли не раньше, чем мы успели дойти до самого крыльца, — и то, что она сделала в следующую секунду, застало меня врасплох сильнее любого выстрела за всю прошедшую ночь: обняла крепко, прямо на глазах у Дорохова, Гончарова и половины гарнизона, будто ей было решительно всё равно, кто и что об этом подумает.

— Я же просила возвращаться, — сказала она сдавленным голосом, — а не устраивать мне сердечный приступ за одну ночь.

— Я вернулся, — сказал я тихо. — Как обещал.

— В следующий раз, — она отстранилась, вытирая глаза тыльной стороной ладони, но взгляд её оставался твёрдым, — в следующий раз бери меня хотя бы в число тех, кто знает подробности плана заранее, а не просто волнуется вслепую, пока ты пропадаешь неизвестно где.

Тимофей, стоявший рядом, деликатно отвёл взгляд, изображая внезапный интерес к состоянию собственных сапог, а Гончаров и вовсе поспешил отойти под предлогом необходимости доложить о судьбе своих инженерных инструментов — редкий в последние дни момент, когда кто-то из нашей маленькой, измотанной войной компании тактично предоставил двум людям несколько секунд уединения посреди всеобщей суеты.

Пообещать ей это оказалось значительно проще, чем всё, через что нам довелось пройти этой ночью, — и, устраиваясь на короткий, но безмерно заслуженный отдых в относительно безопасном уголке волынского госпиталя, я впервые за много дней позволил себе мысль о том, что, возможно, эта странная, невозможная война всё же поддаётся хоть какому-то подобию контроля, если действовать сообща, с умом и без лишней спешки.

Гриневич, осмотревший всех раненых по очереди, вынес вердикт на удивление обнадёживающий: Ленька потерял немало крови, но жгут наложили вовремя, и рана, по счастью, не задела ничего жизненно важного; Кузьма отделался тем самым порезом уха, который ему обещали не давать забыть до конца войны; остальные, включая нас с Тимофеем, могли похвастаться разве что ушибами и общим, вполне ожидаемым истощением.

— Второй раз за неделю принимаю у себя людей после операций подобного масштаба, — заметил Гриневич, туго перебинтовывая плечо Леньки. — Начинаю подозревать, что вы, молодой человек, — он кивнул в мою сторону, — собираетесь сделать это регулярной практикой.

— Только по действительно веским поводам, — сказал я. — Осадные орудия сами себя не разминируют.

— Хотелось бы, чтобы поводов таких больше не находилось, — сухо заметил Гриневич, но в глазах его читалось нечто похожее на уважение, пусть и тщательно спрятанное за привычной профессиональной сухостью.

Чудовище с Северных ворот было мертво, или как минимум надолго обездвижено. Оставалось только гадать, что за новый кошмар придумает противник взамен — потому что в одном я уже не сомневался ни секунды: пауз на этой войне не бывает, есть только промежутки между одной бедой и следующей.