Соколов выслушал наш доклад о разведке с тем же тяжёлым, сосредоточенным вниманием, с каким слушал когда-то рассказ о кратере на месте узла у Северных ворот, — и по мере того, как я описывал пулемётные гнёзда, патрули и общую численность охраны, лицо его становилось всё более определённым в своём выводе.

— Втроём туда и правда не сунуться, — сказал он, когда я закончил. — Даже с гранатами, даже с фактором внезапности. Это не полковая пушка и не пара бронеавтомобилей — это укреплённая позиция с полноценным гарнизоном.

Тимофей, ещё не отдышавшийся после обратного пути, добавил свои впечатления:

— Там пулемётчики не расслаблены совсем, товарищ лейтенант. Настоящие вояки, судя по тому, как они сектора держат. Это не те новобранцы, что на нас в первые дни бегали.

— Значит, нужны ещё люди, — сказал я. — И, вероятно, отвлекающий манёвр где-то в стороне, чтобы оттянуть хотя бы часть этой охраны в момент атаки.

— Люди у меня есть, но не настолько много, чтобы разбрасываться ими на предприятие с неочевидным исходом, — заметил Соколов. — Это уже не решение уровня одного каземата. Это нужно обсуждать с Дорoховым, а может, и выше, если у Дорохова есть с кем это обсуждать.

Осокин, всё это время молчавший, вдруг подал голос:

— Товарищ лейтенант, а если это орудие всё-таки доползёт до нас раньше, чем мы что-то придумаем? Сколько у нас времени вообще?

— Не знаю, — честно признался Соколов. — Поэтому идём к Дорохову сегодня же, не откладывая до утра.

К Дорохову мы отправились в тот же вечер — я, Осокин как единственный, кто видел орудие своими глазами дважды, и сам Соколов, решивший, что дело настолько серьёзное, что требует его личного присутствия на совете, а не только пересказа через связного.

Волынское встретило нас непривычно людным для такого позднего часа — судя по всему, весть о передвижении осадного орудия растревожила куда больше народу, чем просто наш маленький гарнизон у Тереспольских ворот. Дорохов, увидев нас, сразу без предисловий повёл в тот же полутёмный подвал, где проходили предыдущие совещания.

— Рассказывайте, — велел он, и я, стараясь быть как можно точнее в деталях, повторил всё, что мы видели: расположение, охрану, примерное время между обслуживанием и следующим выстрелом.

Дорохов слушал, не перебивая, и когда я закончил, повернулся к невысокому, худощавому человеку в очках, до этого молча сидевшему в углу, — как оказалось, это был инженер-сапёр из соседнего подразделения, каким-то чудом уцелевший при разгроме своей роты и прибившийся к Волынскому несколько дней назад.

— Гончаров, что скажете? Реально ли вывести из строя подобную машину силами группы в десять-двенадцать человек?

Гончаров задумался, поправляя очки жестом, явно доведённым до автоматизма ещё в мирной, куда более спокойной жизни.

— Саму машину — вряд ли, если у вас нет противотанковых средств серьёзнее гранат. Броня у таких орудий рассчитана именно на защиту от подобных атак. Но расчёт — это специалисты, обученные годами, таких на фронте не готовят за неделю. Выбьете расчёт, повредите механизм заряжания или подорвёте склад снарядов рядом — и машина превращается в бесполезную железную тушу до тех пор, пока не пришлют замену, а замена такого уровня специалистов — дело не быстрое, особенно в разгар масштабного наступления.

— Значит, цель — не броня, а люди и снаряды, — заключил я. — Это, по крайней мере, укладывается в наши реальные возможности.

— Именно, — Гончаров оживился, будто разговор о технических деталях помогал ему самому отвлечься от общего ужаса происходящего. — У меня есть кое-какие расчёты, ещё с мирного времени, по минимально необходимому заряду для повреждения подобных механизмов. Могу набросать конкретный план закладки, если дадите на это хотя бы час.

— Час у нас есть, — сказал Дорохов и снова повернулся ко мне. — Хорошо. Даю четверых своих — все обстрелянные, все добровольцы, я уже примерно знаю, кого спросить. Плюс ваши трое. Итого семь человек на основную группу. Для отвлекающего манёвра организуем что-то вроде демонстративной вылазки у Кобринского, ближе к тому времени, когда, по нашим расчётам, орудие должно готовиться к следующему выстрелу, — если Курт прав насчёт расписания, это даст вам окно в несколько часов относительно ослабленного внимания.

— А если Курт ошибается или врёт? — тихо спросил Соколов.

— Тогда мы это узнаем на месте, и, вероятно, узнаем дорогой ценой, — ответил Дорохов без прикрас. — Но пока его информация подтверждалась дважды, и я не вижу причин считать, будто в этот раз он вдруг решил переметнуться на ложь.

Готовились два дня — на удивление долгий срок по меркам нашей обычной, лихорадочной поспешности, но операция такого масштаба требовала именно тщательности, а не скорости. Гончаров, вызвавшийся идти с нами лично, несмотря на очки и явно не боевое телосложение, объяснил, куда именно закладывать имевшиеся у нас взрывчатые вещества — небогатый набор из нескольких снятых с неразорвавшихся снарядов зарядов и связки гранат, — чтобы максимально повредить механизм заряжания при минимальном расходе материала.

— Я по образованию мостостроитель, — признался он со смущённой улыбкой, пока показывал расчёты на клочке бумаги. — Взрывное дело изучал факультативно, для сноса старых конструкций. Никогда не думал, что придётся применять эти знания против живого противника, а не против бетона.

— Жизнь полна сюрпризов, — заметил Тимофей философски, чем заслужил невольную улыбку даже от вечно сосредоточенного Гончарова.

Четверо бойцов Дорохова оказались людьми немногословными, но основательными — двое кадровых сапёров, представившихся просто Кузьмой и Ленькой, будто фамилии в данных обстоятельствах были излишней формальностью, один снайпер по фамилии Рогов с трофейной оптикой, снятой, по слухам, с убитого немецкого офицера, и один здоровяк по имени Фёдор с трофейным же пулемётом, предназначенным для подавления возможного сопротивления на путях подхода. Познакомились быстро, без долгих церемоний, — война не оставляла времени на постепенное сближение, только на скорую, вынужденную притирку людей, которым предстояло рисковать жизнью друг за друга уже через считаные часы.

Рогов, разглядывая свою винтовку с той спокойной сосредоточенностью, что отличает настоящих профессионалов от просто смелых людей, поинтересовался у меня деталями предстоящего маршрута с таким въедливым вниманием к мелочам, что я невольно проникся к нему уважением ещё до того, как мы вышли за пределы Волынского.

— Работал до войны в леспромхозе, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Белку в глаз бил с полсотни шагов. Человек побольше белки, да ещё и неподвижный технический персонал — задача попроще, если по-честному.

Фёдор, в свою очередь, оказался бывшим кузнецом — руки у него были размером с хорошую лопату, и трофейный пулемёт он таскал на плече с такой лёгкостью, будто это была не тяжеленная железная машина, а обычная удочка.

Настю я успел увидеть лишь на бегу, между приготовлениями, — она, узнав о готовящейся операции, ничего не сказала прямо, но взгляд её выразил больше, чем любые слова могли бы выразить.

— Возвращайся, — сказала она просто, повторяя то же самое слово, что уже говорил Марченко перед нашей разведкой, — слово, которое за эти дни успело превратиться в подобие ритуального прощания, произносимого перед каждым опасным делом.

— Всегда возвращаюсь, — ответил я, хотя статистика последних недель, если бы я вёл её честно, не давала особых оснований для подобной уверенности.

Выступили на исходе второго дня подготовки, когда солнце уже клонилось к закату, — семеро плюс мы трое, десять человек, растянувшихся цепочкой в вечерних сумерках, каждый со своей частью общего груза: взрывчатка, оружие, скудный запас воды и решимости, которого, надеюсь, должно было хватить на всех до самого конца этой длинной, изнурительной ночи.

Маршрут, знакомый уже мне и Осокину по разведке, дался группе тяжелее, чем нам вдвоём с Тимофеем несколькими днями раньше, — десять человек производят на порядок больше шума и оставляют на порядок больше следов, чем трое, как бы аккуратно ни старался двигаться каждый в отдельности. Кузьма с Ленькой, впрочем, оказались на удивление ловкими для сапёров — видимо, профессия приучила их к осторожности не хуже, чем разведчиков.

К условленной точке — небольшой возвышенности, поросшей уцелевшим ещё кустарником, откуда открывался вид на низину с орудием, — добрались уже глубокой ночью, с запасом времени, достаточным, чтобы отдышаться и в последний раз свериться с планом.

— Диверсия у Кобринского должна начаться через полчаса, — тихо сказал я, взглянув на часы, снятые в своё время с одного из убитых немцев и с тех пор служившие мне безотказно. — Как только там поднимется стрельба, часть охраны отсюда наверняка стянут туда, оценить обстановку. Это и будет наше окно.

Гончаров, устроившись рядом со своей сумкой инструментов, нервно облизнул губы.

— А если не стянут? Если сочтут это отдельной, не связанной провокацией?

— Тогда будем работать с тем, что есть, — сказал я. — План — это не гарантия, это просто лучшее предположение, с которого стоит начинать.

Рогов, залёгший чуть в стороне со своей винтовкой, тихо скомандовал молчание — и мы затихли, вслушиваясь в темноту, считая минуты до момента, когда где-то далеко, у Кобринского укрепления, должна была начаться отвлекающая перестрелка, которой предстояло решить, удастся ли нам сегодня выполнить задуманное или лечь костьми на подступах к машине, забравшей уже сорок жизней и явно не планировавшей на этом останавливаться.

Минуты тянулись мучительно медленно. Двадцать. Двадцать пять. Тимофей рядом со мной беззвучно шевелил губами, то ли молясь, то ли просто считая секунды вслух для самого себя.

А потом, ровно по расписанию, далёкий горизонт на востоке осветился всполохами, и через несколько долгих мгновений докатился и звук — приглушённый расстоянием, но безошибочно узнаваемый грохот полноценного боя.

— Началось, — выдохнул я. — Ждём реакции охраны, потом идём.

Реакция не заставила себя ждать. Минут через десять со стороны низины донеслись возбуждённые голоса, и в бинокль, снятый ещё с одного из убитых немецких офицеров, я разглядел, как от орудия в сторону Кобринского действительно отделилась группа — не весь гарнизон, но человек пять, не меньше, включая одного из пулемётчиков, оставившего позицию ради, видимо, приказа выдвинуться на подмогу.

— Пять ушли, — тихо доложил я остальным. — Осталось человек семь-восемь плюс один пулемёт вместо двух. Это не идеально, но это наш шанс.

— Тогда не будем его упускать, — сказал Кузьма, поправляя мешок с зарядами.

Мы начали спускаться к низине короткими перебежками, от укрытия к укрытию, стараясь двигаться в те редкие секунды, когда внимание оставшихся часовых было обращено в сторону далёкого зарева, а не на непосредственные подступы к позиции. Тимофей шёл рядом со мной, тяжело, но ровно дыша, и я видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих винтовку, — не от страха, скорее от того предельного напряжения, которое требуется, чтобы страх этот не выплеснулся раньше времени наружу.

Оставшийся пулемётчик — тот, что не ушёл к Кобринскому, — маячил силуэтом на фоне чуть более светлого неба, методично поводя стволом вдоль сектора, и Рогов, не дожидаясь команды, аккуратно устроился поудобнее, беря его на прицел.

— Как только начнём, первым делом сниму его, — прошептал он. — Пулемёт молчащий стоит десяти винтовок противника.

До орудия, до его тёмного, приземистого силуэта, оставалось метров сто пятьдесят открытого, ничем не защищённого пространства — расстояние, которое предстояло преодолеть на нервах, на удаче и на том тщательном, выстраданном за долгие дни планировании, которое теперь должно было либо сработать, либо стоить всем нам куда больше, чем мы были готовы заплатить.

— На счёт три, — прошептал я, оглядывая застывшие в ожидании лица. — Раз. Два…