Проспали мы в Волынском от силы часа три — не потому что этого хватало для восстановления сил после такой ночи, а потому что дольше нельзя было оставлять Марченко и Гришу без вестей о нашей судьбе, да и позицию у Тереспольских ворот без командира на неопределённый срок.

Соколов, оказывается, всё это время держал связь через Дорохова, но подробностей о самой операции до утра не знал — и когда мы наконец объявились в Волынском живыми, кто-то из связных Дорохова уже успел умчаться с короткой, но самой главной вестью: орудие выведено из строя, все вернулись.

— Идём обратно, — сказал я Тимофею, потягиваясь и чувствуя, как каждая мышца отзывается тупой, честно заслуженной болью. — Марченко там небось уже все ногти сгрыз от беспокойства.

— Настя не обрадуется, что мы снова куда-то идём буквально через три часа после возвращения, — заметил Тимофей с лёгкой ухмылкой.

— Настя поймёт, — сказал я, хотя не был до конца в этом уверен. — Служба есть служба, даже для героев дня.

Осокин вызвался идти с нами — сказал, что после такой ночи сидеть в Волынском без дела всё равно не сможет, а вот вернуться туда, где его уже привыкли считать своим, кажется правильным решением. Гончаров, напротив, остался — Дорохов, узнав о его инженерных талантах, тут же нашёл ему ещё дюжину применений, от укрепления слабых мест обороны до консультаций по обезвреживанию неразорвавшихся снарядов, которых после стольких дней обстрела на территории крепости скопилось изрядно.

Путь до Тереспольских ворот в это раннее, ещё прохладное утро дался на удивление легко — то ли немцы, потрясённые ночной диверсией, временно ослабили бдительность на подступах, то ли просто удача, которую я старался не искушать излишним доверием, снова оказалась на нашей стороне.

Издалека, ещё на подходе, донёсся знакомый уже голос — не громкоговоритель с пропагандой, а самый обычный, взволнованный человеческий крик, в котором я не сразу, но узнал голос Гриши.

— Идут! Это они, точно они!

Марченко, показавшийся в проломе следом за Гришей, выглядел так, будто не спал все эти сутки напролёт, — и, наверное, действительно не спал, судя по тёмным кругам под глазами и той особой, лихорадочной энергии, с которой он бросился нам навстречу.

— Живы! Все живы! — Он оглядел нашу немногочисленную, потрёпанную процессию, пересчитывая по головам. — А орудие?

— Орудие — всё, — сказал я. — Механизм заряжания уничтожен, склад снарядов рядом сдетонировал. Неделями чинить будут, если вообще станут.

Марченко издал звук, средний между смехом и всхлипом, — облегчение, копившееся, судя по всему, всю ночь, наконец нашло выход, — и крепко, до хруста в костях, обнял сначала меня, потом Тимофея, потом даже Осокина, с которым знаком был всего несколько дней, но, видимо, успел проникнуться той особой, ускоренной войной близостью, которая связывает людей крепче иных десятилетий мирной дружбы.

— Тут, пока вас не было, — начал он, отпуская наконец Осокина, — тоже кое-что случилось.

Тон, каким это было сказано, заставил меня насторожиться мгновенно, вся усталость на секунду отступила перед вспышкой чистого, ледяного внимания.

— Что случилось?

— Не паникуй раньше времени, — Марченко примирительно поднял руки, заметив моё лицо. — Живы все, просто гости у нас были незваные, часа через два после вашего ухода. И гости эти, скажу я тебе, оказались весьма неожиданными.

— Немцы? — уточнил Тимофей.

— Не немцы. Наши. Целая группа, человек пятнадцать, вышли прямиком из-под земли — в буквальном смысле, честное слово. Оказывается, под крепостью тянутся какие-то старые подземные ходы, ещё дореволюционной постройки, о которых даже Панкратов с его тридцатилетним стажем знать не знал. Группа эта неделю плутала там, отрезанная от остального гарнизона после первого же дня, и вышла аккурат к нам, на свет, полуживая от голода и жажды.

Новость эта, при всей своей неожиданности, отозвалась во мне странной смесью изумления и осторожной, ещё не до конца оформившейся надежды. Если под крепостью действительно существовала сеть неизвестных подземных ходов, это могло означать не просто спасение одной заблудившейся группы, а нечто значительно большее — возможность передвижения, скрытого от вражеских глаз, между точками обороны, которые прежде считались разделёнными непреодолимым открытым пространством.

— Где они сейчас? — спросил я.

— Внутри, отдыхают. Один из них, кстати, всё расспрашивал про какого-то ефрейтора Волкова — говорит, наслышан уже даже там, под землёй, о вашей репутации. — Марченко хитро усмехнулся, несмотря на явную усталость. — Слухи у нас, оказывается, распространяются быстрее, чем мы могли предположить, даже сквозь метры кирпича и земли.

Группа, вышедшая из-под земли, оказалась пёстрым сборищем людей из самых разных подразделений — кто-то из связи, кто-то из хозвзвода, двое или трое настоящих строевых бойцов, отбившихся от своих ещё в первые часы обстрела. Возглавлял их пожилой старший сержант с намертво въевшейся в лицо угольной пылью — представился Кондратьевым, из инженерно-сапёрной роты, знавшей подземные коммуникации крепости лучше прочих просто в силу профессии.

— Мы туда спрятались в первое утро, когда всё началось, — рассказывал он, жадно допивая уже третью кружку воды подряд. — Думали пересидеть самый ад, а потом выход завалило где-то поблизости, и пришлось искать другой. Плутали, если по-честному, не неделю, а все пять дней с хвостиком, пока не наткнулись на боковой лаз, который вывел нас аккурат сюда.

— А куда ещё ведут эти ходы? — спросил я, стараясь не выдавать голосом того, насколько важным казался мне этот вопрос.

Кондратьев на секунду задумался, явно прикидывая, сколько именно можно и нужно рассказать первому встречному ефрейтору, но, видимо, решил, что после недели под землёй подобная осторожность потеряла всякий смысл.

— Система старая, дореволюционная ещё, часть коммуникаций проложена ещё при царе для сообщения между фортами. Часть завалена, часть затоплена грунтовыми водами, но, по моим прикидкам, если расчистить пару завалов, можно пройти минимум до Кобринского, а может, и до Волынского, если повезёт с сухими участками.

Эта информация, произнесённая буднично, без всякого драматизма, ощущалась в тот момент как одна из самых ценных новостей за всю неделю боёв. Скрытый, защищённый от обстрела и вражеских глаз путь между основными точками обороны означал не просто удобство для связных — он означал возможность быстрой переброски людей, боеприпасов, раненых, минуя открытые, простреливаемые участки, которые уже стоили нам стольких жизней.

Соколов, подошедший к концу разговора, слушал с тем же напряжённым вниманием, с каким слушал когда-то доклад об осадном орудии.

— Вы уверены насчёт направления на Кобринское? — уточнил он.

— Уверен процентов на семьдесят, — честно признался Кондратьев. — Карт с собой, разумеется, нет, ориентировался по памяти и по тому, куда вода стекает — обычно это неплохой ориентир для подземных ходов. Но чтобы знать наверняка, нужно разведать заново, теперь уже целенаправленно, а не в панике убегая от обстрела.

— Разведаем, — сказал я, уже прикидывая в уме, кого можно послать на подобную задачу и когда. — Это может быть самым важным, что случилось с нами за последние дни, важнее даже осадного орудия.

— Громкое заявление, — заметил Соколов с намёком на улыбку.

— Осадное орудие было угрозой, которую мы устранили, — сказал я. — Тоннели — это, возможно, инструмент, который поможет устранять будущие угрозы значительно эффективнее, чем мы делали это до сих пор. Разница существенная.

Кондратьев, наблюдавший за этим обменом репликами, вдруг усмехнулся — устало, но вполне доброжелательно.

— Так это вы, значит, тот самый Волков, о котором вся крепость гудит? Даже до нас, под землёй, слухи доходили — то бронемашины бутылками жжёт, то пушки взрывает, то ещё что придумает. Признаться, ожидал увидеть кого-то… постарше, что ли.

— Богатый опыт не всегда измеряется годами, — сказал я уклончиво, привычно уходя от темы, способной завести разговор в опасные для сохранения тайны дебри.

— Как скажете, — Кондратьев не стал настаивать, слишком вымотанный для лишних расспросов. — В любом случае, рады, что прибились именно сюда. Наслышаны, что у вас тут порядка больше, чем в иных местах покрепче на вид.

Марченко, слушавший разговор, довольно хмыкнул — репутация гарнизона у Тереспольских ворот, судя по всему, начинала работать сама на себя, притягивая новых людей уже не только волей случая, но и осознанным выбором тех, кто ещё сохранял способность выбирать.

— Куда их расселять будем? — спросил он практично, кивая на пятнадцать новоприбывших, разбредшихся по каземату в поисках хоть какого-то свободного угла. — У нас и своих-то едва помещается, а тут ещё полтора десятка голодных ртов.

— Разместим, — сказал я. — Потеснимся. После того, что мы сегодня ночью провернули, лишние рабочие руки нам понадобятся куда больше, чем лишнее свободное место.

Соколов, обдумывавший что-то своё, вдруг заговорил:

— Если тоннели действительно ведут туда, куда предполагает Кондратьев, нужно сообщить Дорохову немедленно. Это меняет всю логику обороны — не отдельные, изолированные точки, а связанная между собой система, способная перебрасывать резервы куда угодно, минуя простреливаемые участки.

— Отправлю сообщение с утра, — сказал я, чувствуя, как сквозь навалившуюся усталость пробивается что-то похожее на настоящий, давно забытый азарт. — А ещё лучше — сам схожу, заодно и участок разведаю по пути, раз уж мне всё равно скоро туда бежать с докладом.

— Ты хоть выспаться сегодня планируешь? — поинтересовался Тимофей с плохо скрываемым сарказмом.

— Планирую, — сказал я. — Просто не прямо сейчас.

Ночь, впрочем, всё же взяла своё раньше, чем я успел организовать хоть что-то из задуманного, — усталость последних суток обрушилась разом, стоило только позволить себе присесть на минуту в относительно тихом углу, и я провалился в сон настолько глубокий и настолько лишённый сновидений, что проснулся лишь на исходе следующего утра, впервые за долгое время не будучи разбуженным ни обстрелом, ни тревогой, ни собственными беспокойными мыслями.

Проснулся я с ощущением, забытым, казалось, ещё в прошлой жизни, — не с рывком, не от толчка или крика, а просто открыл глаза, обнаружив, что тело больше не гудит от беспросветной усталости, а голова впервые за долгие дни способна мыслить яснее, чем сквозь плотную пелену недосыпа.

— Наконец-то, — Тимофей, сидевший неподалёку и, судя по всему, дожидавшийся моего пробуждения, отложил в сторону винтовку, которую чистил уже, наверное, в третий раз за утро от нечего делать. — Спал часов двенадцать, если не больше. Я уже думал будить или пусть отсыпается, пока немцы позволяют.

— Немцы позволили? — уточнил я, садясь и разминая затёкшую шею.

— Тихо было всё утро, на удивление. То ли зализывают раны после нашей ночной выходки, то ли перебрасывают силы туда, где мы им ещё не успели насолить.

Кондратьев, узнав, что я наконец проснулся, сам подошёл с картой — не настоящей, а наспех начерченной углём на куске штукатурки, где неровными линиями были обозначены известные ему участки подземных ходов.

— Вот здесь мы вышли, — он ткнул в отметину недалеко от края. — А вот сюда, по моим расчётам, можно пройти, если расчистить один завал, — и он провёл линию, тянущуюся в сторону, где на настоящей карте крепости должно было находиться Кобринское укрепление.

— Сколько нужно времени на расчистку? — спросил я.

— С хорошими лопатами и парой крепких спин — часа три-четыре, не больше. Завал несерьёзный, я специально проверял вчера вечером, пока вы спали, не удержался от любопытства.

Решение организовать разведывательный поход по тоннелям созрело быстро — Соколов, выслушав план, дал добро без долгих колебаний, справедливо рассудив, что подобная возможность не терпит промедления, особенно пока немцы действительно временно ослабили натиск. Отряд собрали небольшой: я, Кондратьев как единственный, кто хоть немного ориентировался под землёй, и двое крепких бойцов из числа вчерашних подземных скитальцев, вызвавшихся помочь с расчисткой.

Спуск в тоннель дался неожиданно тяжело морально, хотя физически представлял собой всего лишь узкий, полуразрушенный лаз, уходящий вниз под острым углом. Темнота там, внизу, оказалась абсолютной, плотной, совершенно непохожей на любую ночную темноту на поверхности, — и первые несколько метров я двигался, сверяясь с этим ощущением полной, всепоглощающей слепоты, острее, чем за все предыдущие дни боёв под открытым небом.

— Не самое приятное место, — согласился Кондратьев, будто прочитав мои мысли, зажигая скудный самодельный факел из пропитанной остатками керосина тряпки. — Но своё дело делает — сверху не видно, не слышно, если, конечно, не обвалится что-нибудь совсем уж неудачно.

Расчистка завала заняла ровно столько времени, сколько и обещал Кондратьев, — тяжёлая, потная работа в тесном, душном пространстве, но не сравнимая по риску ни с одной вылазкой предыдущих дней. Когда последние камни были оттащены в сторону, тоннель открылся дальше, уходя, судя по направлению, именно туда, куда указывала самодельная угольная карта.

— Дальше я не ходил, — признался Кондратьев. — Но направление верное, а судя по тому, что тянет сквозняком, где-то впереди есть ещё один выход на поверхность.

Мы прошли ещё метров триста, прежде чем действительно наткнулись на боковой лаз, ведущий вверх, — и, осторожно выбравшись на поверхность через узкую, заросшую бурьяном щель, я обнаружил, что мы оказались на окраине территории, которая, по всем ориентирам, действительно принадлежала уже Кобринскому укреплению.

Радость от этого открытия смешалась с острым, почти болезненным осознанием масштаба: если бы мы знали об этом пути на второй день осады, а не на восьмой, сколько жизней могли бы сохранить, перебрасывая подкрепления и припасы в обход простреливаемых открытых участков?

Впрочем, предаваться подобным сожалениям сейчас означало тратить время, которого и без того катастрофически не хватало. Я отправил одного из бойцов назад с докладом Соколову, а сам вместе с Кондратьевым и вторым бойцом двинулся вглубь позиций Кобринского — искать хоть кого-то из командования, кто мог бы оценить находку по достоинству и включить её в общую систему обороны, которую мы так старательно выстраивали последние дни.

Кобринское встретило нас картиной куда более тяжёлой, чем всё, что мы видели у себя, — разрушений здесь было значительно больше, защитников значительно меньше, но те немногие, что оставались на позициях, держались с той же самой упрямой, невероятной стойкостью, что и весь остальной гарнизон крепости.

Человек, встретивший нас первым, — небритый, измождённый капитан с рукой на грязной самодельной перевязи, — выслушал новость о найденном подземном пути с таким выражением лица, будто ему только что вручили не просто полезную информацию, а настоящий подарок судьбы, в существование которого он уже почти перестал верить.

— Тоннель, значит, — повторил он медленно, будто пробуя эти слова на вкус. — Ефрейтор, если вы говорите правду, вы только что, возможно, спасли остаток моего гарнизона от полного истощения. У нас тут неделю как кончились почти все боеприпасы, а связь с остальной крепостью держится на чистом везении редких связных.

— Значит, будем налаживать снабжение через тоннель, — сказал я. — И, если получится, эвакуировать раненых тем же путём, минуя открытые участки.

Капитан долго тряс мне руку, повторяя слова благодарности, которые я, признаться, слушал вполуха, — усталость снова начинала наваливаться, теперь уже смешанная с тем особым, спокойным удовлетворением человека, который только что своими глазами увидел, как маленькое, случайное открытие способно изменить судьбу целого участка обороны.