Следующие несколько дней слились в подобие тяжёлого, вязкого распорядка, который я про себя называл уже не «новой нормальностью», а просто нормальностью — без всяких оговорок, потому что человеческая психика, как выяснилось, способна привыкнуть решительно ко всему, если давать ей на это хоть немного времени.

Мы отбили ещё три атаки — все обычной пехотой, без брони и без чудовищных осадных орудий, — и все три раза новая тактика с разделением позиций сработала исправно, без потерь с нашей стороны, если не считать пары лёгких ранений, которые Тимофей теперь перевязывал с ловкостью, которой позавидовал бы иной ротный фельдшер. Еда закончилась почти полностью — Панкратов организовал ещё одну вылазку за продовольствием, менее драматичную, чем поход за водой в первые дни, но не менее рискованную, — и рацион свёлся к тому минимуму, который позволял держаться на ногах, не более того.

Жара стояла всё это время невыносимая — конец июня редко бывает милосерден даже в мирное время, а уж среди раскалённого кирпича и постоянного дыма от пожаров и подавно, — и вода снова превратилась в вечную заботу, вечный список дел, требующий очередной вылазки к колодцу через день-два, снайпер у которого, по слухам от Клавдии Егоровны, так и остался неопознанным и всё ещё держал под прицелом злополучный двор.

Гаврилюк, несмотря на сломанные рёбра, начал понемногу вставать и помогать хотя бы советом, опираясь на тридцать лет службы. Осокин освоился настолько, что Соколов без колебаний ставил его на самые ответственные бойницы, доверяя меткости бывшего охотника больше, чем иным кадровым стрелкам. Толя и Витя, оба на костылях разной степени самодельности, взяли на себя роль своеобразных штабных писарей — считали патроны, вели учёт раненых, записывали от руки на обрывках бумаги всё, что могло понадобиться для будущих донесений.

Курт, судя по редким новостям от Брюннера, тоже прижился в Волынском — Дорохов, по слухам, использовал его не только как источник разовой информации, но и как постоянного консультанта по немецким порядкам, что было бы забавно, если бы не происходило на фоне продолжающейся войны.

Клавдия Егоровна, как рассказывал Панкратов при редких встречах, держалась — не бодрилась напоказ, но и не позволяла себе рассыпаться на глазах у остальных женщин, для которых, судя по всему, невольно стала кем-то вроде негласного морального стержня всего женского и детского контингента госпиталя.

Я всё это время выполнял роль, за которой уже прочно закрепилось неофициальное звание — связной по особым поручениям, как в шутку называл меня Тимофей, — курсируя между Тереспольскими воротами и Волынским чаще, чем кто-либо другой, отчего успел выучить безопасные маршруты между точками не хуже, чем когда-то знал маршруты в совершенно другом городе, в совершенно другой жизни. За эти дни я успел дважды заглянуть к Насте — оба раза мельком, на несколько минут между делами, но даже эти короткие встречи ощущались как маленький глоток нормальности посреди всего происходящего. Она неизменно спрашивала об одном и том же — жив ли, цел ли, ем ли хоть что-то, — и неизменно отвечала на мой встречный вопрос о госпитале одним и тем же усталым, но твёрдым «держимся», за которым угадывалось куда больше тяжести, чем она готова была озвучить вслух.

Ковалёв, при последней встрече, уже вовсю просился обратно в строй, демонстрируя руку, которая, по его утверждениям, «почти как новая», хотя Гриневич категорически не разделял этого оптимизма и держал его при госпитале ещё как минимум на неделю в качестве кого-то среднего между выздоравливающим и добровольным санитаром.

На пятый — или шестой, я уже сам сбился со счёта, — день этой изматывающей рутины Брюннер прибежал с новостью, от которой у меня похолодело внутри задолго до того, как он договорил до конца.

— Осадное орудие снова стреляло, — выпалил он, едва отдышавшись. — Вчера вечером, по участку у Инженерного управления. Там почти никого не было, по счастью, — Дорохов ещё позавчера велел рассредоточить и то направление, наслушавшись про Северные ворота, — но само орудие после выстрела не осталось на месте. Разведчики Дорохова заметили, что его снова потащили тягачами, медленно, но заметно ближе к центру.

— Ближе к центру — это в какую сторону конкретно? — спросил я, уже понимая, что ответ мне не понравится.

— Трудно сказать точно, но по направлению движения — либо к Кобринскому, либо… — Брюннер замялся, — либо в сторону Тереспольских. Дорохов просил передать, чтобы вы были готовы к худшему варианту.

Соколов, услышавший разговор, помрачнел мгновенно.

— Готовы к худшему — это, конечно, хорошо звучит на бумаге. На практике же готовность к прямому попаданию такого калибра означает готовность к тому, что готовиться, по большому счёту, без толку.

— Не совсем без толку, — возразил я. — У нас есть подвал, есть рассредоточение. Это не гарантия, но это лучше, чем ничего. А ещё у нас есть то, чего не было у Северных ворот, — время подумать заранее, а не постфактум.

— Думать заранее о чём? — уточнил Панкратов, подошедший ближе.

Я помолчал секунду, прежде чем озвучить мысль, которая крутилась в голове ещё с того самого разговора об уязвимости орудия несколько дней назад.

— О том, чтобы не ждать, пока оно доползёт до нас, а самим сходить и решить проблему, пока оно ещё не готово стрелять снова.

В каземате повисла та особая тишина, которая наступает, когда кто-то вслух произносит мысль, до этого существовавшую в головах присутствующих лишь как смутное, тщательно избегаемое предчувствие.

— Ты предлагаешь атаковать осадное орудие, — сказал Соколов медленно, не как вопрос, а как констатацию факта, который нужно было произнести вслух, чтобы оценить его вес.

— Не в лоб. Не как Северин с прорывом. Сначала — разведка. Посмотреть, где именно оно сейчас, сколько там охраны, какой распорядок у расчёта. Курт говорил, что после выстрела нужно несколько часов на охлаждение и подготовку следующего снаряда, — значит, есть окно, когда орудие максимально уязвимо, а расчёт занят техническими хлопотами, а не обороной.

— А если окно это слишком узкое, чтобы успеть хоть что-то предпринять? — спросил Марченко.

— Тогда мы хотя бы будем знать это точно, а не гадать, — сказал я. — Разведка — не самоубийство. Самоубийство — это идти сразу на штурм полусотней человек, как пытался Северин. Три-четыре человека, тихо, с одной целью — посмотреть и вернуться, — совсем другой уровень риска.

Гаврилюк, до этого молчавший, вдруг подал голос со своего места у стены:

— А если поймают кого из вас? Немцы такое орудие наверняка охраняют всерьёз, не только пехотным прикрытием, но и, может, секретами вокруг периметра. Три человека против такой системы обороны — тоже не прогулка.

— Риск есть, — признал я честно. — Но риск разведки несопоставим с риском ждать, пока эта махина сама решит, что мы следующие в очереди. Лучше знать врага в лицо, чем гадать вслепую.

Соколов долго молчал, обдумывая, и по его лицу было видно, что решение это давалось ему нелегко — не из-за недоверия ко мне, а из-за понимания, что любой выбор в подобной ситуации нёс в себе слишком много неизвестных переменных.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Разведка. Не больше. Возьмёшь, кого сочтёшь нужным, но помни — это не пятый твой поход за линию фронта, это будет уже, дай бог памяти, шестой или седьмой, и удача не бесконечна ни у кого, даже у тебя.

— Учту, — сказал я, хотя мысленно отметил, что не собираюсь ему рассказывать, насколько мало во всех предыдущих походах было именно удачи в чистом виде, и насколько много — расчёта.

Собирались в дорогу быстро, без лишних слов, — Осокин вызвался сам, аргументируя это тем, что уже видел орудие своими глазами и сможет опознать его быстрее любого новичка, а Тимофей, разумеется, отказался оставаться в стороне, невзирая на все мои попытки в очередной раз предложить ему остаться «за старшего».

— Три дня назад ты меня в последний момент от такой же вылазки отговорил, — сказал он твёрдо, проверяя снаряжённость подсумка с патронами. — На этот раз я иду, и точка. Хватит уже меня беречь, будто фарфоровую вазу.

Спорить с этим было нечем — он был прав, и я это знал, просто прежняя, въевшаяся привычка беречь ближайших людей от риска срабатывала автоматически, независимо от того, насколько разумной она оставалась в изменившихся обстоятельствах.

— Ладно, — сказал я. — Но в этот раз слушаешься меня беспрекословно, без обсуждений на месте. Разведка требует дисциплины, а не геройства.

— Есть слушаться беспрекословно, — Тимофей отдал шутливую честь, хотя за шуткой этой угадывалась вполне серьёзная готовность.

Гриша, узнав о готовящемся походе, набычился и попросился тоже, но на этот раз я отказал твёрдо — не потому что не доверял его храбрости, доказанной уже не раз, а потому что три человека были пределом разумного риска для чистой разведки, а четвёртый превращал бы вылазку в нечто более заметное и более уязвимое.

— В следующий раз, — пообещал я, и Гриша, насупившись, но не споря, остался с Марченко готовить оборону на случай нашего неудачного возвращения.

Вышли затемно, когда сумерки только-только начали сгущаться, — втроём, налегке, вооружённые ножами, парой гранат на брата и тем скудным запасом решимости, который ещё оставался после стольких дней непрерывного напряжения. Марченко, провожая нас до пролома, коротко пожал каждому руку.

— Возвращайтесь, — сказал он просто. — Мы тут привыкли уже, что вы возвращаетесь. Не хотелось бы разочаровываться в этой привычке.

Мы обещали, хотя обещание это, как и всякое обещание на войне, было куда больше выражением надежды, чем твёрдой уверенности в собственных силах.

Направление, в котором, по последним сведениям разведчиков Дорохова, могло находиться орудие, лежало через территорию, которую мы прежде не исследовали, — участок между Кобринским укреплением и центральной частью Цитадели, изрытый воронками и щедро усеянный обломками того, что раньше было хозяйственными постройками. Двигаться здесь предстояло вслепую, полагаясь больше на осторожность, чем на знакомые ориентиры, — и это отсутствие привычной уверенности тревожило сильнее, чем сама цель нашего похода.

— Как думаешь, далеко идти? — тихо спросил Тимофей, когда мы миновали первую линию завалов.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но чем дольше идём молча, тем больше шансов, что дойдём вообще.

Он понял намёк и замолчал, и дальше мы двигались уже в той плотной, сосредоточенной тишине, которая на войне значит куда больше, чем любые слова.

Часа через полтора осторожного, петляющего движения Осокин вдруг замер, вскинув руку в останавливающем жесте, — и, проследив за его взглядом, я увидел то, ради чего мы, собственно, сюда и шли.

Орудие стояло в низине, частично замаскированное ветками и остатками какого-то навеса, — приземистое, чудовищное в своей нарочитой массивности сооружение на гусеничном ходу, именно такое, каким описывал его Осокин: короткий, но невероятно толстый ствол, торчащий из массивного, неуклюжего корпуса. Вокруг него суетились фигуры — человек десять, может, чуть больше, — и суета эта, при ближайшем рассмотрении, была не боевой, а скорее технической: кто-то возился с механизмом заряжания, кто-то проверял что-то у гусениц, кто-то просто курил, привалившись к борту машины с видом человека, закончившего смену и ожидающего следующей.

— Они не готовятся стрелять прямо сейчас, — прошептал Осокин, разглядывая сцену с профессиональным вниманием человека, уже видевшего однажды всю последовательность действий этого расчёта. — Слишком расслаблены. Наверное, ждут снаряд или приказ, куда бить дальше.

Я насчитал, помимо технического персонала у самого орудия, ещё как минимум два пулемётных гнезда, прикрывающих подступы, и несколько фигур, патрулирующих периметр неровными, но всё же не хаотичными маршрутами. Охраняли эту махину действительно всерьёз — не той небрежной уверенностью, с какой охраняли обычную полковую пушку в первые дни, а куда более методично, будто прекрасно понимали ценность того, что защищают.

— Ну как? — тихо спросил Тимофей, не отрывая взгляда от сцены внизу. — Реально нам туда соваться?

Я долго смотрел на открывшуюся картину, пытаясь просчитать хотя бы приблизительные шансы, — количество охраны, расположение пулемётных гнёзд, отсутствие сколько-нибудь надёжного пути отступления в случае, если что-то пойдёт не так, — и с каждой секундой этого расчёта первоначальный план, казавшийся разумным в тесноте нашего каземата, выглядел здесь, на месте, всё более и более рискованным.

— Не втроём, — сказал я наконец. — Втроём мы можем максимум посмотреть и уйти, что мы, собственно, уже и сделали. Для чего-то большего нужны люди, план и, вероятно, отвлекающий манёвр где-то в другом месте, чтобы оттянуть хотя бы часть этой охраны.

— Значит, возвращаемся? — уточнил Осокин.

— Возвращаемся, — подтвердил я. — С информацией, которая стоила похода, но без глупостей, на которые у нас сегодня нет ни сил, ни ресурсов.

Мы начали медленно, осторожно отходить от края низины, унося с собой картину, которая теперь будет определять все дальнейшие решения относительно этого орудия, — и я невольно подумал, что самая трудная часть этой истории, вероятно, ещё только начинается.