— Соколов распорядился рыть запасную позицию, — пояснил Тимофей, вручая мне такую же лопату, найденную, судя по ржавчине, ещё на прошлой неделе кем-то из хозяйственного взвода. — В подвале, под казематом. Если сверху накроет так же, как накрыло Северные, хоть кто-то уцелеет внизу.

Земля поддавалась плохо — твёрдая, спрессованная десятилетиями, вперемешку с обломками старого фундамента, — и работа эта, тяжёлая и монотонная, оказалась по-своему целительной после ночи, проведённой в тревожных полусновах. Тело уставало честно, физически, а не той вязкой, разъедающей усталостью, что накапливалась от постоянного ожидания следующего удара.

Гаврилюк, несмотря на сломанные рёбра, порывался помогать, но Марченко решительно усадил его обратно.

— Вы своё дело сделали, старшина, тем что живы остались и дошли своими ногами. Дайте костям срастись, потом наверстаете.

Осокин работал молча, методично, вгрызаясь в землю с каким-то остервенением, будто физическое усилие могло вытеснить из головы то, что он видел этой ночью. Я не мешал ему — некоторым людям тяжёлый труд помогает справиться с пережитым лучше любых разговоров, и мешать этому процессу было бы жестокостью, а не заботой.

Толя, прикованный к своему углу сломанной ногой, наблюдал за общей работой с плохо скрываемой завистью человека, привыкшего быть полезным и вдруг лишённого этой возможности.

— Хоть бы патроны считать доверили, что ли, — проворчал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Сижу тут бесполезным грузом.

— Раненая нога — не повод считать себя бесполезным, — сказал я, подходя ближе. — Как раз патроны и гранаты пересчитать — займись. Работа сидячая, зато нужная, у нас с этим вечный беспорядок.

Толя просиял так, будто ему поручили не банальную ревизию боеприпасов, а нечто значительно более почётное, и тут же принялся деловито раскладывать по кучкам всё, что нашлось в каземате из огнестрельных припасов, — маленькая, но настоящая победа над собственной беспомощностью.

Витя, поправлявшийся медленнее Толи, но тоже заметно окрепший за минувшие сутки, присоединился к нему, и вдвоём они превратили скучный подсчёт патронов в подобие тихой, сосредоточенной игры — не столько ради самого занятия, сколько ради иллюзии нормальности, которую оно создавало.

К полудню в проломе показался знакомый силуэт — Гриша, взмокший, пропылённый, но невредимый, возвращался из Волынского.

— Добежал! — доложил он, переводя дыхание. — Дорохов уже поднял всех на ноги, госпиталь начали разводить по подвалам и укреплённым коридорам, как вы и просили. Гриневич ругался, что раненых лишний раз тревожат, но Дорохов настоял.

— А Настя? — не удержался я.

— Видел мельком, помогала переносить лежачих. Просила передать, если увижу тебя, что она в порядке и чтобы ты тоже поберёгся. — Гриша слабо улыбнулся, явно уловив в этом сообщении больше личного, чем предполагала простая передача информации.

Новость эта — короткая, простая, лишённая всякой драмы — отозвалась во мне непропорционально сильным облегчением, будто до этой секунды я и не осознавал, насколько сильно тревожился о госпитале всю ночь.

— Кобринское держится? — спросил Тимофей, пользуясь случаем расспросить Гришу подробнее.

— Держится, но, говорят, уже почти без единого командования — очаги обороны сами по себе, каждый воюет как умеет. Дорохов пытается наладить связь и туда, но пока получается плохо, слишком много убитых связных на этом направлении.

— Дорохов просил ещё кое-что передать, — продолжил Гриша. — Пленный Курт, оказывается, кое-что знает про эти осадные орудия — рассказывал, что слышал разговоры среди своих, будто таких машин под Брестом всего две, и что после каждого выстрела им требуется несколько часов на охлаждение ствола и подготовку следующего снаряда. Дорохов считает, это ценная информация, если мы когда-нибудь решим что-то с этими орудиями сделать.

Это действительно была ценная информация — если у немцев всего два таких орудия на весь периметр крепости, и каждое настолько неповоротливо и медленно перезаряжается, значит, угроза, при всей своей чудовищности, была не бесконечной и не вездесущей. Понимание этого не отменяло вчерашних сорока смертей, но хотя бы делало проблему из абсолютно неразрешимой — просто очень серьёзной.

— Осокин, — позвал я, — можешь рассказать поподробнее, что именно ты видел? Сколько человек в расчёте, как долго они возились с наводкой, что-нибудь про саму машину?

Осокин отложил лопату, явно не в восторге от необходимости заново переживать увиденное, но кивнул.

— Расчёт человек десять, может, двенадцать. Возились долго, я говорил уже — минут двадцать точно, а может, и все тридцать, я не засекал время, если честно, не до того было. Тягачей три, гусеничных, тащили эту дуру еле-еле. А сама машина… — он поморщился, вспоминая, — низкая, приземистая, ствол короткий, но толстый, как печная труба, только в несколько раз больше.

— А после выстрела? Сразу уехали, или остались на месте?

— Остались. Возились там ещё, кричали что-то, видно, готовили следующий снаряд. Мы к тому времени уже убегать начали, так что дальше не видел.

Собранная по крупицам картина складывалась в нечто, с чем уже можно было работать: медленная, уязвимая на марше машина, долгая подготовка к выстрелу, ограниченный боекомплект и всего один хорошо охраняемый расчёт на весь этот участок фронта. Не идеальная цель для атаки — судя по всему, обороняли её всерьёз, — но и не неприступная крепость в миниатюре.

Соколов, выслушав пересказ этого разговора, задумчиво покачал головой.

— Атаковать такую машину — самоубийство почище вчерашнего прорыва Северина. Расчёт из десяти-двенадцати человек, наверняка ещё и пехотное прикрытие неподалёку.

— Я не предлагаю атаковать прямо сейчас, — сказал я. — Просто держать это в уме как вариант, если ситуация станет совсем отчаянной. Пока нам важнее продержаться и не подставляться под следующий выстрел, чем геройствовать.

— Разумно, — согласился Соколов. — Тем более что у нас, кажется, наметилась более насущная проблема.

Он кивнул в сторону бойницы, откуда донёсся уже привычный, но от этого не менее тревожный звук — размеренная поступь очередной готовящейся атаки, пусть и куда более скромного, обычного калибра, чем то, что стёрло с лица земли узел на Северных воротах.

Прежде чем разойтись по местам, Соколов задержал меня ещё на минуту.

— Волков. То, что ты предложил насчёт рассредоточения — уже второе за три дня решение, которое меняет не только нашу тактику, но и то, как вообще воюют остальные точки, раз Дорохов рассылает это как рекомендацию. Я не спрашиваю, откуда у тебя это берётся. Но если когда-нибудь захочешь рассказать — я готов слушать без осуждения, каким бы странным это ни звучало.

Предложение это, произнесённое буднично, без нажима, тронуло меня сильнее, чем я готов был показать.

— Спасибо, — сказал я просто. — Может быть, однажды расскажу. Не сегодня.

— Не сегодня, — согласился он и, не настаивая дальше, пошёл проверять готовность позиций к обороне.

Новая позиция, вырытая только этим утром, прошла проверку боем куда быстрее, чем кто-либо из нас рассчитывал. Немецкая пехота — человек двадцать, судя по первому осмотру, — двигалась со стороны форштадта тем же маршрутом, что и всегда, явно не подозревая о наших ночных нововведениях.

— Разделяемся, как договаривались, — скомандовал я. — Половина людей и пулемёт остаются здесь, на виду, половина — вниз, в новый подвал, готовы прикрыть с фланга, если основную позицию всё же накроет чем-то серьёзным.

Марченко увёл вторую группу вниз с той деловитой быстротой, которая уже стала его фирменным качеством за эти несколько дней совместной службы. Тимофей и Гриша заняли места у пулемёта, Осокин, вопреки пережитому потрясению, вызвался встать с винтовкой у соседней бойницы — «сидеть и трястись хуже, чем делать хоть что-то», как он сам объяснил свой выбор.

Бой вышел коротким и, по счастью, куда менее драматичным, чем всё пережитое накануне, — обычная пехотная атака, отбитая обычными методами, которые мы успели отточить за предыдущие дни почти до автоматизма. Пулемёт бил экономными очередями, Осокин, к собственному удивлению, стрелял на удивление метко для человека, ещё вчера не способного говорить связно.

— Хорошо бьёшь, — крикнул ему Гриша между очередями, перезаряжая ленту.

— В деревне на охоту с отцом ходил, — отозвался Осокин, не отрываясь от прицела. — Кабанов бил. Оказалось, разница не такая уж большая, прости господи за сравнение.

Немцы, столкнувшись с неожиданно плотным и точным огнём с позиции, которую, видимо, рассчитывали застать врасплох, залегли, а затем начали медленно, короткими перебежками отходить обратно к укрытиям форштадта — привычная, отработанная схема, не принёсшая на этот раз никакого результата, кроме потерь. Минут через пятнадцать всё стихло, немцы откатились, оставив на подступах несколько неподвижных тел и не добившись ничего, кроме напрасной траты патронов и людей.

— Чисто отработали, — констатировал Марченко, поднявшись из подвала вместе со своей группой, узнав об исходе. — И, главное, если бы накрыло основную позицию, у нас внизу оставался бы полноценный резерв, готовый принять командование и продолжить бой. Хорошая идея была, с разделением.

— Идея на то и хороша, что додумались до неё после сорока смертей, а не после своих собственных, — заметил я мрачно, не в силах до конца порадоваться тактическому успеху на фоне вчерашней трагедии.

К вечеру, когда относительное затишье позволило перевести дух, прибежал очередной связной — на этот раз не к нам, а от нас, к Дорохову, с докладом об успешном отражении атаки и подтверждением, что новая тактика рассредоточения себя оправдала хотя бы в этом, локальном случае. Соколов лично взялся составлять донесение, тщательно подбирая слова, чтобы описание годилось для передачи остальным точкам обороны как практическая рекомендация, а не просто как отчёт о частном успехе.

Я в это время сидел рядом с Осокиным, который, отойдя от боевого возбуждения, снова помрачнел, погрузившись в свои мысли.

— Первый раз за сегодня не думал о том кратере, — сказал он вдруг, не глядя на меня. — Пока стрелял — не думал. А сейчас опять перед глазами.

— Это нормально, — сказал я. — И, возможно, так будет ещё долго. Но то, что ты сегодня встал к бойнице, несмотря на это, — тоже кое-что значит, и значит немало.

Осокин кивнул, не вполне убеждённый, но, кажется, немного успокоенный самим фактом, что кто-то рядом понимает природу происходящего с ним, не пытаясь при этом делать вид, будто всё уже прошло.

Панкратов, весь день занятый хозяйственными хлопотами — распределением скудных остатков еды, проверкой новой позиции, — присел рядом с нами уже в сумерках, устало вытянув ноги.

— Знаете, что меня сегодня больше всего поразило? — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Не осадное орудие это чудовищное, хоть оно и кошмар кошмаром. А то, как быстро мы все — вот прямо все, от Толи до Соколова — научились после такого удара не то что не сломаться, а ещё и позицию новую за одно утро выкопать, да ещё и с умом, с резервом. Три дня назад мы бы такое даже вообразить не смогли.

— Люди быстро учатся, если альтернатива — умереть, — заметил я.

— Это да. Но всё равно поразительно. — Панкратов покачал головой. — Я тридцать лет в армии, разное повидал, но такой скорости привыкания к аду — никогда.

Гаврилюк, устроившийся неподалёку, тихо хмыкнул.

— Может, дело не только в том, что альтернатива — умереть. Может, дело ещё и в том, кто именно нас всему этому учит. — Он посмотрел в мою сторону — не подозрительно, скорее с тем же любопытством, что уже мелькало во взглядах слишком многих людей за последние дни, — но развивать мысль не стал, а я предпочёл сделать вид, что не заметил этого взгляда вовсе.

Ночь опустилась быстро, без долгих сумерек, и я, устраиваясь на короткий отдых в углу подвала — новой, запасной позиции, которая, будем надеяться, никогда не понадобится всерьёз, — думал о словах Гриши насчёт двух орудий на весь периметр крепости. Два. Не десять, не сотня. Чудовищные, но всё же не бесконечные в своих возможностях.

Думал я и о словах Панкратова, о том, что вся эта маленькая община у Тереспольских ворот — Тимофей, Гриша, Марченко, Осокин, Гаврилюк, Толя, Витя, десятки других — за четыре дня прошла путь, на который в обычной жизни уходят годы военной выучки. Может быть, в этом и заключалась настоящая, пусть медленная и трудноуловимая, победа над той версией истории, которую я помнил: не в отдельных спасённых жизнях, взятых поодиночке, а в том, что сама эта группа людей стала чем-то большим и более устойчивым, чем сумма её частей.

Где-то там, за много раз обещанным горизонтом, две вражеские осадные машины продолжали свою медленную, неотвратимую работу, выбирая следующую цель среди десятков очагов сопротивления, разбросанных по всей крепости. Оставалось только гадать, куда именно они поползут дальше — и успеем ли мы, если очередь дойдёт до нас, применить на практике всё, чему научились за эти четыре нескончаемых дня.